Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

сочетании с вытеснением нормативности второго доминирующего принципа — сяо («сыновняя почтительность») и замещением его соответствующими идеалами и ценностями масштабы потенциальной опасности идей, распространяемых сектантскими движениями, становились весьма значительными.

Из теории трехстадийного членения мировой истории вытекало представление о конечности настоящего времени с его моральными нормами, социально-политическими институтами и о неизбежности прихода на смену ему нового, лучшего времени. Оппозиционность ортодоксальному тезису о неизменности и Неба и Дао («Тянь бу бянь, Дао и бу бянь») заключалась в радикальности «поворота кальпы», означавшего тотальное изменение мироустройства. Еще большую еретичность идее космической перемены придавала проповедь сопутствующих ей «бедствий», способных обратить весь мир в сплошной хаос, при котором избегнуть гибели возможно, только вверив судьбу спасающему божеству, выполняя соответствующие предписания и демонстрируя религиозную преданность, означавшую в «военных» условиях участие в насильственном изменении и Поднебесной, и всего мира, с целью подчинения их предопределенному свыше «повороту». Так, заранее и независимо от попыток практически осуществить направленный навстречу кальпе «всеобщий хаос» лидеры и проповедники сектантской религии воспитывали у своих приверженцев готовность к долженствующей произойти в момент хаоса девальвации существующих норм и замене их новыми установками.

Кульминацией включенности в эту «перевернутую» систему ценностей может в определенном смысле служить отношение сектантов к смерти: коль скоро она последний этап на пути к спасению, лишь ускоряющий «возвращение на родину» и воссоединение с Праматерью, то угроза смертной казни, страх перед любыми наказаниями теряют свою эффективность: «Официальное наказание совершенно бесполезно, [чтобы] отпугивать их» [27, с, 152].

Существует определенная соотносимость, взаимоналожение проблемы дифференциации или иерархической шкалы внутри сектантской религиозной структуры и анализа политической динамики религиозных движений, трансформации их социального состава и движущих сил, что определенным образом отражено даже на уровне официальных документов, в частности, в приводимых выше выдержках из законодательного кодекса. В качестве варианта такой стратификации, отражающей динамику развития религиозных движений, может быть предложен следующий: а) основатели сект, патриархи-«теологи», чьи религиозные сочинения составляли основной доктринальный корпус вероучения; в подавляющем большинстве это были достаточно грамотные люди, выходцы из низшего слоя среднего чиновничества и неслужилых шэныии (по словам Д. Овермайера, хотя литература баоцзюань адресовалась «всей социальной аудитории», ее сочинители, как и первые читатели, были представлены людьми «от среднего до низшего уровней образованности и статусов» [243, с. 348]); как правило, они не принимали непосредственного участия в каких-либо политических акциях; б) харизматические лидеры, главы сектантских объединений, иногда руководившие религиозными движениями, а иногда остававшиеся в качестве духовного главы в стороне от непосредственных повстанческих действий, — также обычно принадлежавшие низшему слою среднего чиновничества или верхнему слою низшего [14]; в) преданные религиозным целям и делу члены сект, проповедники, игравшие ведущую роль в распространении сектантской идеологии в период подготовки и первой фазы («взрыва») восстания; это были представители самых разных слоев и сословий — от бывших монахов, мелких служащих уездных и окружных управлений, бывших солдат, беднейших крестьян до разного бродячего люда: торговцев-разносчиков, целителей, гадателей и пр.; г) обычные люди,. прежде всего мелкие земледельцы [15], сочувствовавшие религиозному движению, хотя бы смутно представлявшие его цели и идеалы и широко присоединявшиеся к нему в фазе подъема, апогея.

Носитель высшего «гражданского» титула в сектантской иерархии редко одновременно выступал в ранге военного руководителя, главнокомандующего, в силу чего и в разгар восстаний обычно сохранялось деление на «вэнь» и «у». Средством самореализации для более или менее образованных членов сект было приобщение к воспроизведению священных текстов, их толкованию, дополнению и пр. [16].

Динамика религиозного движения при его переходе от мирной, латентной стадии к вооруженному насилию делала em особо притягательным для всех бывших крестьян, утративших по разным причинам связь с землей [17], превратившихся в изгоев и потому наиболее безболезненно включавшихся в экстремальные ситуации развивающегося восстания [18]. Широкая вовлеченность (не всегда добровольная) китайского крестьянства в миграционные перемещения во многом предопределяла era восприимчивость к мессианским и милленаристским движениям.

Для понимания феномена сектантских движений средневекового Китая важно иметь в виду, что зафиксированные в священных текстах религиозные цели учения сект не содержали прямых намеков или призывов к социальному перевороту и вооруженному насилию. Главным была ориентация на всеобщее спасение в грядущем земном царстве Майтрейи или в сфере потустороннего. Однако само присутствие в доктрине сильного эсхатологического элемента служило основой для соответствующих толкований, акцентированию наиболее революционных положений и аспектов учения. Отношение религиозного ядра движения с рядовыми его участниками отражало известный разрыв «высокой» теории и практики — содержавшихся в священных текстах обещаний всеобщего спасения и конкретных требований присоединявшихся к движению простолюдинов; представлений приверженцев сектантской религии о своих правах и насильственным присвоением материальных ценностей. Религиозным движениям было присуще сочетание профетической тенденции со склонностью к гедонизму, к нетерпеливому стремлению максимально приблизить эру грядущего изобилия и праздности.

Мирная фаза религиозной деятельности сект способствовала оформлению и стимулированию глубинных тенденций протеста, попыток социальной самоидентификации, системы организационных связей. Религиозная деятельность сект превращалась а восстание, в вооруженное народное движение, когда харизматические потребности и чаяния масс встречались с призывами и обещаниями появлявшегося харизматического лидера, способного сплотить верующих (и неверующих) в грандиозную силу. Многочисленные, но разрозненные группки сектантов могли существовать длительное время «подобно распыленным отрядам степняков, совершенно безобидных до появления какого-нибудь духовного Чингис-хана, который мог стремительно превратить, их в чудовищной силы опасность» [180, с. 349] [19].

Представляется, что зародыш социального радикализма, позволяющего видеть в китайских сектантских движениях некую возможную альтернативу статус-кво, заключался именно в перечисленных выше попытках опрокидывания, переосмысления основ традиционной системы духовных установок. Но нельзя упрощать противоречивость, сложность взаимоотношений сектантской идеологии как элемента «малой» традиции с «большой» традицией китайской культуры.

Тот факт, что два основных периода формирования верований народных сект как единой синкретической религиозной традиции — конец эпохи Сун (960-1279) и вторая половина эпохи Мин (XVI-XVII вв.) — совпадают с моментами интенсификации духовных поисков, попыток достижения гармонического религиозно-этико-философского синтеза в масштабах общекитайской культуры, вероятно, может рассматриваться как подтверждение специфики взаимодействия верхнего и нижнего пластов средневековой культуры Китая, проявлявшейся через высокую восприимчивость, рефлексивность народной культурной традиции, и в то же время как свидетельство внутреннего единства феноменов, составлявших эту культуру. По мнению Р. Шека, в период Мин «благодаря преобладанию школы Ван Янмина, в частности, тайчжоуского движения Ван Гэня, вера в призвание «великой личности» освободить человечество и в возможность для каждого индивида достичь личного спасения была превалирующей как среди элиты, так и среди народных реформаторов» [266, с. 329] [20].

В течение без малого тысячи лет традиция народного сектантства, опирающаяся на собственную метафизику и заряженная колоссальной потенцией эсхатологического «воспоминания