Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

о будущем» — идеей возвращения человечества к своему «истоку», первоначальной родине, была той постоянно бурлящей магмой, которая то текла незримо под слоем пепла, то извергалась наружу, угрожая существующему порядку и принятой системе ценностей. Но в то же время религиозные движения оставались существенной частью китайской культуры, неотделимой от нее, осознававшей и формировавшей самое себя в непрерывном процессе взаимодействия и соприкосновения с ней, в контактах притягивания и отторжения.

Без разностороннего изучения этого явления, без выяснения его типологии картина истории традиционного Китая, китайской культуры не может быть достаточно полной и недеформированной.

Глава 1. История изучения религиозных движений

Сам по себе факт социальной значимости народных сект в истории Китая независимо от того, носила ли их деятельность мирный характер или же была прямо сопряжена с открытыми политическими выступлениями, никогда не вызывал сомнений ни у современников, ни у кого-либо из исследователей, касавшихся данной тематики.

Однако полисемантичность понятия социального, его эволюция, так же как многоплановость и подвижность, свойственные самим религиозным объединениям, определили разнообразие трактовок этого вопроса в различных исторических описаниях и научных исследованиях. В плане понимания общественной функции сектантства в Китае в историографии проблемы: (с момента ее возникновения, т. е. с конца XVIII — начала XIX в., и до 80-х годов XX в.) могут быть выделены три основных направления.

Обращает на себя внимание следующий парадокс: представители первых двух, формально как будто рассматривающих тему сектантства под разными, в известном смысле даже полярными углами зрения, на протяжении почти 200 лет, по сути, повторяли интерпретацию официальных правительственных документов. Последние же рассматривали приверженцев сект как политических смутьянов, бунтовщиков, которые «использовали»-некие «бредовые» религиозные идеи для распространения беспорядков и мятежей.

Ученые, принадлежащие к такому классическому направлению синологии, как история религий, «останавливались» в своих изысканиях, доведя изучение судеб, например, манихейства, буддийского учения «Чистой Земли» (Цзинту), Амитабы или культа Майтрейи в Китае до такого момента их «вырождения», как приобщение к движениям низов, т. е., говоря иначе, до «использования» авторитета той или иной религиозной традиции в политических целях. Фантом «использования», таким образом, полностью «перекрывал» пути дальнейшего изучения народного сектантства со стороны академического религиеведения.

Практически аналогичным был подход и представителей иного направления, рассматривавшего названную проблему с точки зрения оценки места сектантских движений в политической истории Китая: исследователи, принадлежавшие к самым разным эпохам и научным школам, в конечном счете оперировали одной и той же схемой, согласно которой «главари» («вожди») восстаний поднимали простой народ, крестьянство, «используя» религиозные идеи и верования, игравшие соответственно роль «оболочки».

Так формула «использования» стала камнем преткновения, вызвавшим методологический затор, топтание по замкнутому кругу, на которое оказалось обреченным большинство ученых, несмотря на разницу применяемой ими терминологии и декларируемых позиций, начиная с цинских историографов и кончая отечественными синологами вплоть до 60-х годов XX в. В итоге оба названных направления рассматривали тончайший и сложнейший механизм взаимоотношений, взаимопроникновений и слияния глубинных свойств человеческой психики, духовных ценностей и исканий с внешними, социально значимыми акциями достаточно прямолинейно и ограниченно, что делало их далекими от исторически адекватного научного анализа.

В начале XIX в. в историографии сектантских движений возникло третье, значительно менее широко представленное направление, сосредоточившееся на изучении самих сектантских религиозных верований, а вопросы их сопричастности социальной истории трактовавшее как вторичные.

Только к 70-м годам нашего века стала оформляться принципиально новая трактовка китайских сект как религиозных движений. Именно так может быть сформулирован общий итог попыток создания более точной и развернутой типологии китайских народных объединений в работах синологов, занимающихся проблемами сектантских религий и истории крестьянских движений (за рубежом это прежде всего Д. Овермайер и С. Накен, а в СССР — автор настоящей работы). Определение «религиозные движения», используемое этими специалистами, достаточно полно отражает амбивалентную природу изучаемого феномена, учитывая как его место в социально-политической истории, так и особую роль в развитии духовной традиции китайского общества, своеобразие собственной истории указанных движений, происхождения и существа характеризующих их идей, а также провозглашаемых ими целей.

Иными словами, исследователи, составившие это новое, четвертое направление в истории изучения проблемы сект, предлагают рассматривать последние прежде всего как религиозную систему, отделявшую себя от официальной государственной идеологии в китайской религиозной истории, что и определяет их основную социальную функцию. Но одновременно феномен сектантства в силу присущего ему особо тесного слияния простонародно ориентированной, массовой религии с конкретной исторической ситуацией проявлял свой общественный характер также и в акциях прямой, насильственной социально-политической направленности. До того как перейти к более детальному и последовательному анализу сущности и формирования названных историографических направлений, необходимо остановиться на вопросах типологии и терминологических дефиниций.

Что касается типологии, то следует в первую очередь оговорить научную и методологическую важность разделения в качестве предметов исследования религиозных сект (се, сецзяо, цзяомэнь), с одной стороны, и тайных обществ (хуэй, хуэй-дан) — с другой. Лишь после определения их различия как явлений истории китайской культуры может стать понятным, что же, собственно, интересовало или интересует того или иного ученого — выступающая на поверхность социально-политическая деятельность (нередко достаточно схожая у обоих типов объединений) или же их внутренняя природа, происхождение, задачи и цели, принципиально разные у сект и у тайных обществ, прежде всего с точки зрения их социально-политической роли в традиционном Китае.

Очевидное различие истории, сущности и конечных установок тех и других сообществ было отмечено еще Тао Чэнчжаном [161], предложившим учитывать его как в научных, так и в практических интересах. Однако оба типа объединений, представлявшие собой совершенно разнородные исторические феномены, как правило, продолжали представать на страницах специальной литературы в виде некой «общей каши». Определенные объективные основания этому давала историографическая традиция, объединявшая их, исходя из критерия «тайности», «секретности» [21]. Однако ряд исследований последних лет показал, что и это качество приложимо к каждому из типов организаций в разной мере и в неодинаковом плане. Выясняется, например, что до XIX в. абсолютному большинству религиозных объединений секретность или не была присуща вообще, или же появлялась как реакция на правительственные расследования, обычно в периоды, непосредственно предшествовавшие открытому выступлению.

Ситуация с типологическим разграничением религиозных сект и тайных обществ не выправилась и с выходом в свет в 1970 г. весьма солидного и ценного международного издания «Народные движения и тайные общества в Китае в XIX и XX вехах» (под редакцией Ж. Шено, Ф. Девис и Нгуен Нгует Хо) [234]. В нем под термином «тайные общества» опять оказались смешанными воедино и религиозные движения, и тайные политические общества, и полубандитские объединения.

В том же году под сходным названием «Тайные общества в старом Китае» вышел сборник статей