Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

советских авторов. Но здесь была предложена аргументированная типология обоих видов народных организаций. Так, в статье В. П. Илюшечкина была предложена следующая развернутая дефиниция, достаточно четко дифференцирующая «секты» и «тайные общества» как социальные явления: «В отличие от тайных обществ, имевших чисто локальный характер и объединявших людей независимо от их религиозной принадлежности, еретические секты, как правило, распространяли свою деятельность на гораздо более обширные районы... и создавались на основе того или иного отклонения от официальных догматов и организационных форм традиционных для Китая религий» (80, с. 58]. Существенным был и акцент в статье B. П. Илюшечкина на необязательности для тайных обществ такого признака, как длительная историческая традиция.

В помещенной в том же сборнике моей статье употребление термина «секта» применительно к «Байляньцзяо» аргументировалось тем, что религиозные воззрения этого объединения и их воздействие на все формы его деятельности свидетельствуют о его религиозной и притом сектантской природе, поскольку общины «Белого Лотоса» представляли собой «организационные и культовые объединения групп верующих», отделяющих себя от господствовавших систем верований и «придерживающихся своей религии» [101, с. 6].

А. Н. Хохлов, один из авторов коллективной монографии по новой истории Китая, пользуется термином «секта» при описании восстания 1796-1804 гг. и восстания под руководством «Тяньлицзяо» в 1813 г. (см. [98, с. 89, 91]). Вышедшая в 1972 г. моя книга, посвященная идеологии «Байляньцзяо», начинается с указания на различия между религиозными сектами и тайными обществами, для которых «религиозность скорее была данью традиции, со временем становившейся все более формальной и поверхностной» [112, с. 3] [22]. К настоящему времени типологическое деление на секты и тайные общества признано серьезными специалистами во всем мире. Это позволяет предположить, что они имеют более или менее четкое представление о предмете своих исследований (т. е. изучают они секты или же тайные общества) и о том, чем отличаются природа, функции и цели этих двух видов сообществ.

Вопросы терминологии не относятся непосредственно к теме настоящей главы, и поэтому обратимся только к главному определению секты, сектантства, самым непосредственным образом связанному с развитием соответствующих историографических направлений.

Как известно, звенья смыслового ряда «явление — понятие — термин — знак (иероглиф)», которыми оперируют при историческом исследовании любого вопроса, тесно взаимосвязаны, легко «переливаются» одно в другое и смешиваются как между собой, так и с близкими им по каким-то отдельным параметрам категориями, относящимися, по существу, к совсем иному смысловому полю. Специфика китайского языка и письменных источников делает особенно важной (и одновременно сложной) задачу четкого разграничения этих «звеньев» и степени адекватности определений предмету исследования. Это в полной мере относится и к изучению народных сект в Китае [23]. С учетом указанных моментов обратимся к интересующему нас понятию. Слово «секта» — латинского происхождения и имеет несколько значений, в том числе «школа», «учение», «политическое течение» или «группировка». Но в данном случае для нас важно наиболее распространенное и основное его значение — как названия «различных религиозных групп, общин и объединений, отделившихся от господствующих направлений в буддизме, исламе, иудаизме, христианстве и других религиях и находящихся в оппозиции к ним» [62a, с. 189]. Синкретизм китайских народных сект определил их «отделенность» как от конфуцианства (которое, не являясь религией в общепринятом смысле, тем не менее успешно выполняло функции таковой в качестве государственно санкционированной, «единственно правильной» идеологии), так и от институциализованного буддизма и даосизма. По общепринятым в науке и литературе нормам содержание религиозного учения сект может быть названо «ересью», «еретической религией (вероучением)», а лица, исповедующие его, — «сектантами» или «еретиками».

Понятие еретичности, неканоничности каких-либо учений, отличных от конфуцианской доктрины, принятой в качестве государственной ортодоксии при династии Хань (около 136 г. до н. э.), восходит к самому Конфуцию, высказавшему следующую сентенцию: «Нападать [на] еретические учения (идуань) [24] поистине дурно» [20, цз. 2, с. 32].

Претензия конфуцианской государственности на то, чтобы представлять и охранять космический миропорядок, была воплощена в сакрализованном статусе императора, который нес ответственность и за спокойствие в Поднебесной, и за гармоническое взаимоотношение людей с горними силами. Только назначенные императором официальные лица были полномочны служить божествам ортодоксального государственного пантеона от имени всего народа. Функция соблюдения и исполнения религиозных отправлений конфуцианскими чиновниками, их культовая роль продолжала традицию государственных жрецов и духовенства в древнем Китае. Естественно, что при этом не могли не оказываться под подозрением и не вызывать враждебность государственного аппарата всякие религиозные движения или секты, которые к тому же иногда посягали на утверждение собственной космической доктрины (например, секты «Тайпин-дао» во II в. н. э., «Милэцзяо» в VI-XVIII вв., «Байляньцзяо» в XIV-XIX вв.).

Нетерпимость государственной власти по отношению к не-«правильным» и вредоносным еретическим учениям определила интерпретацию их как «намеренного обмана», как средства закамуфлировать имманентно присущее им стремление к смуте и мятежу. В этом смысле симптоматична следующая оценка, данная официальным историографом в «Саньго чжи» практике ритуального исцеления в даосской секте «Удоумидао», возглавившей движение в Сычуани в конце II в.: «На самом деле (курсив наш. — Е. П.) они не исцеляли болезни; [все это] не более как вредная [и] лживая болтовня. Но простые люди [были] смущены и одурачены [этим] и следовали за ними с великой преданностью» [28, цз. 8, с. 264].

Императорские эдикты и законодательные акты последующих эпох расширяли и закрепляли практику использования названного официального стереотипа в оценке религии народных сект. В указе танского императора Сюань-цзуна (715 г.) о секте «Милэцзяо» говорилось следующее: «Ныне есть такие, [кто] носит белую одежду и длинные волосы [и] ложно заявляет, что спустится Майтрейя, чтобы возродиться. При помощи колдовских действий, вводящих в заблуждение, они собирают последователей с обширных территорий. [Они] утверждают, будто постигли буддийские идеи... пишут короткие сутры, про которые ложно говорят, что в них содержится сказанное самим Буддой... Они вводят в заблуждение и смущают деревенских жителей, причиняют огромное беспокойство правительству» (цит. по [247, с. 25-26]).

В результате длительного опыта «разоблачения» и третирования ложных еретических религий постепенно возникли столь характерные для Китая формулы-клише, определенные блоки слов, обязательные для всех соответствующих официальных документов. В них всегда включались понятия «обман», «ложность», «обольщение» или «соблазн» (ципянь, цзяньгуай, югуай, инью, иньхуай, яоянь, юхо и др.). Традиционным стало употребление и следующих фразеологических оборотов: «обманывали народ, возжигая ладан» (хунью юйминь шаосян), «вводили в заблуждение людей, используя буддийскую дхарму» (и фофа хо чжун), а в случаях резкого возрастания числа последователей той или иной секты говорилось, что их «заставляли (или принуждали) силой» (бисе цун или шимянь) присоединяться к ней.

Всю эту терминологию очень полно и выразительно применил минский чиновник Лянь Цзынин в 1386