Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

Работы Ли Шиюя [140-144] посвящены не только священной литературе сект, но и вопросам религиозной идеологии крестьянства в более широком плане. В частности, он исследовал верования и жизнедеятельность сект, объединенных учением «Хуантяньдао», которые никогда не были замешаны в каких-либо политических акциях, хотя их тексты отличал предельный радикализм религиозных построений, очень четко выраженная устремленность к грядущим глобальным изменениям и последовательная эсхатологическая направленность. Ли Шиюю принадлежат и первые серьезные исследования баоцзюаней, ценность которых он видит прежде всего в том, что они представляют письменно зафиксированную форму религиозных представлений народного сектантства [34]

Ли Шиюй опроверг высказанное Чжэн Чжэньдо предположение о появлении первых баоцзюаней еще при Сунах (960-1279) или Юанях (1280-1367) и достаточно убедительно показал, что возникновение этой формы литературы, преемницы жанра «бяньвэнь», относится к периоду правления Чжэндэ (1506-1521), императора династии Мин. Коренное отличие их от бяньвэней, как показывают исследования Ли Шиюя, состоит в том, что последние служили задачам распространения ортодоксальных буддийских сутр, а баоцзюани — неортодоксальной, еретической религии.

В книге Сакаи Тадао [1148] отмечена такая интересная формальная деталь перехода одного жанра в другой, как существование некоего периода взаимозаменяемости терминов «бяньвэнь» и «баоцзюань» в заглавиях различных изданий одного и того же сочинения. Он, в частности, объясняет отсутствие «Пятикнижия» Ло Цина (основателя секты «Лоцзяо»), представляющего собой классику жанра «баоцзюань», в перечне еретических книг, запрещенных минским законодательством, тем, что оно воспринималось властями как подлинный буддийский текст, написанный простонародным языком.

Приведенные Т. Сакаи материалы очень выразительно иллюстрируют степень тонкости, порой неуловимости сюжетов, связанных с проблемой возникновения сектантских религиозных идей, как, впрочем, и всего относящегося к сфере духовного. Все решал малейший нюанс, то «чуть-чуть», что бесповоротно могло свернуть ортодоксальную идею на стезю ереси.

В наиболее полных и исчерпывающих исследованиях баоцзюаней, принадлежащих перу Савада Мидзуо (ученый приводит на китайском языке сами тексты, со многими из которых иначе ознакомиться невозможно), дается следующее деление «драгоценных свитков»: «старые», предшествовавшие сочинениям Ло Цина, тексты Ло Цина и священные тексты новых сект. Эта классификация очень наглядно выявляет значение баоцзюаней как фактора преемственности вероучений сект, наличие у них собственной письменно зафиксированной традиции.

Не менее важно и другое качество «священных текстов» — как явления письменной литературы, адресованной простым людям. Особая магия воздействия на умы простолюдинов, всегда присущая письменному слову, в сочетании с обладанием манускриптами и умением толковать их составляли важнейшие элементы, из которых складывался пиетет в отношении лидеров сект, наставников, проповедников.

Наконец, в историографическом плане самым существенным является то, что баоцзюани не только содержат свидетельства, относящиеся к социальной психологии (тех «умонастроений», косвенное отражение которых может быть выявлено даже из официальных документов, например, из записей на допросах арестованных сектантов), но и представляют явление, более или менее четко фиксируемое, принадлежащее письменной массовой средневековой культуре.

Первоначально роль баоцзюаней состояла даже не в том, чтобы выявить и объединить сторонников оппозиции, способных к социальному действию, а лишь в создании неких письменно запечатленных очагов духовных поисков и эмоций. «Оппозиционная мысль, часто рожденная интуитивно и непроизвольно, — пишет Д. Н. Воскресенский, — отражает постоянный рост творческого начала, которое не терпит догм и неподвижности. Это вовсе не значит, что оппозиционная мысль всегда оформлена в виде стройной теории. Наоборот, она может быть очень нечеткой, незрелой и противоречивой» [66, с. 31].

Само обращение к идеям, содержавшимся в баоцзюанях, а через них — причастность к сектантству уже были поиском способа выключиться из системы общественных связей на путях исключительных форм жизни (аскеза, вегетарианство, религиозная конгрегация).

«Священные тексты» — баоцзюани — были рождены творчеством, духовным зарядом тех, кто вне зависимости от своей профессии, происхождения и т. п. обладал повышенной способностью к нравственной рефлексии, ориентированной на преодоление глубочайшего внутреннего разлада, возникавшего между ними и существующим порядком, охраняемым системой ортодоксальных представлений. И несмотря на «нечеткость» и «незрелость» оппозиционной мысли, выразившей себя в баоцзюанях, именно она несла в себе заряд социальности, превращения религиозных эмоций в общественное явление. Поэтому обращение к исследованию баоцзюаней, являющихся «точкой пересечения» социально-исторической и религиозно-духовной ипостасей феномена сектантства, обещало стать чрезвычайно плодотворным для дальнейшего изучения проблемы в целом.

В отличие от догмы об «использовании» религии с целью «намеренного обмана» в основу работ таких известных европейских синологов-религиеведов, как Я. де Гроот [208] и Дж. Эдкинс [199], легло представление об аутентичности, искренности религиозных убеждений членов народных сект. Это обстоятельство позволяет отнести их к тому же направлению историографии, к которому принадлежал Хуан Юйпянь. От последнего, правда, их позицию отличало сочувственное отношение к сектантам, к их религиозной жизни и верованиям. Но вопросы сопричастности народных сект событиям политической истории трактовались этими учеными миссионерами очень односторонне — только как реакция верующих на преследования со стороны властей. Я. де Гроот первым из западных исследователей ввел термин «секта» применительно к китайским религиозным сообществам и дал определение данного явления, признаваемое классическим современными исследователями народных религиозных движений: «Это были религиозные мирские (т. е. не монастырские. — Е. П.) сообщества, преимущественно с выраженным буддийским колоритом и буддийской доктриной спасения в качестве главной основы... Они — религиозные секты в полном смысле слова, приверженцы простонародного буддизма и даосизма. Они обладают некоторыми атрибутами полной религиозной системы: основателями и пророками, пантеоном и заповедями... религиозными ритуалами, священными книгами и сочинениями, даже своей теологией... кое в чем заимствованными из буддизма махаяны, а частично — из древнекитайской философии и космогонии» [208, с. 195].

Дж. Эдкинс писал в 1887 г., что, по его мнению, именно в «этих невежественных сектах», обычно презираемых учеными-исследователями, надлежит видеть «наиболее активное движение религиозной мысли в современном Китае» [198, с. 309], Принципиально важно следующее замечание Дж. Эдкинса а секте «Увэйцзяо» («Учение о недеянии»): «Конфуцианцы обычно говорят о ней как о порочной секте, имеющей тайные политические устремления. Однако ее приверженцы... представляются абсолютно непричастными к каким-либо нелегальным замыслам. Они... поглощены религиозными предметами и искренне преданы своей религиозной системе» [198, с. 379] [35].

К 70-м годам нашего века концепция «использования» восстающим народом религиозной формы идеологии полностью изжила себя и тормозила изучение соответствующих проблем. Она приобретала просто анекдотический характер, когда добавлялось, что эта форма была «отсталой», ибо непонятно, от чего, собственно, она «отставала». Если исходить из положений научного историзма, то, вероятно, следует признать религиозную идеологию соответствующей мировосприятию участников сектантских движений средневековья, причем как рядовых, так и лидеров.

В появившихся в конце 60-х —