Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

но пока еще несколько фрагментарно и недостаточно систематизированно. Тем не менее накопление соответствующих материалов не могло не привести к выдвижению задачи типологизации самих сектантских движений.

Правда, предложенное С. Накен разделение сект на имевшие свою письменную традицию; рецитирующие священные тексты; практиковавшие регулярные религиозные собрания и имевшие свою элиту в лице наследственных лидеров; и более простонародные, делавшие акцент на медитировании, не проводившие регулярных ритуальных собраний, практиковавшие устную передачу учения от учителя к ученику [239], носит достаточно условный характер; и даже в материалах, приводимых самой исследовательницей, есть несоответствия с предложенным ею типологическим разделением. Так, в сектах первого типа, возглавляемых ересиархами из рода Ван и Лю, были и бедные конгрегации, у которых отсутствовали свои письменные тексты, да и уровень грамотности был недостаточен для исполнения ритуального рецитирования. В сектах же второго типа изустно передавалось содержание тех же самых священных текстов, которые хранились у религиозной элиты первых. Более того, руководители объединений, относимых С. Накен ко второму типу, тоже обладали священной литературой. Так что практика устной передачи могла определяться элементарной общей причиной — конфискацией текстов, атмосферой преследования и т. п. Не всегда прослеживается и предложенный исследовательницей территориальный признак разделения сект: «северные», относимые ею к более бедным, а потому менее активным, оказывались инициаторами самых серьезных попыток в направлении институциализации, в частности, учреждение колонии «Белого Лотоса» на территории Внутренней Монголии в XVI в.

Скорее всего помехой для типологических построений является уже упоминавшаяся зыбкость, трудноуловимость граней, нечеткость форм и их взаимоперетекаемость, что были характерными свойствами средневекового сектантства в целом.

Как уже отмечалось, вопросов этических нормативов, ценностных установок участников религиозных движений касались в своих недавних работах С. Накен, Д. Овермайер, Т. Баррет и др. Материалы по этой теме крайне скудны, и выявление их требует экскурсов «в сторону», перекрестных анализов и иных приемов реконструкции реальных исторических обстоятельств. Поэтому, несмотря на попытки, предпринятые названными специалистами в этом направлении, еще очень многое нуждается в уточнении.

Тем насущнее нужда в привлечении результатов исследований тех ученых, чьи интересы относятся к смежным областям китаеведения. Так, интересные соображения по вопросу о характере крестьянских ценностей содержат несколько работ Р. Тэкстона, специально не занимающегося сектами, но постоянно уделяющего им самое пристальное внимание (он, в частности, был одним из самых серьезных и дотошных рецензентов монографии Д. Овермайера [278]), в том числе и в своих политологических исследованиях, посвященных крестьянскому движению в 1911-1949 гг. [276].

Согласно его концепции, в крестьянском сознании «сосуществовали» три системы ценностей: 1) патерналистско-патриархальная система, этическая структура, в рамках которой крестьяне принимали существующее неравенство, выражая почтение в присутствии господствующей элиты; 2) ценностная система крестьянина-подчиненного, этический контекст, в котором деревенский бедняк принимает социальное неравенство и статус подчиненного в обмен на средства существования, не принимая полностью и не отвергая ценности «большой» традиции; 3) крестьянская контркультура, этическая структура, в рамках которой крестьяне следовали убеждениям, фундаментально противоположным идеям «патерналистской элиты» [277, с. 206].

Вопрос о том, как он представляет единство столь противоречивых частей, Р. Тэкстон оставляет без прямого ответа. Согласно его представлениям, названные три системы ценностей, существуя подспудно, не выявляются одновременно. В каждой конкретной ситуации поведение крестьян определяется воздействием одной из трех систем, остальные же образуют в этот момент уровень подсознания. «Открыто выдвинуть свои контрценности крестьян побуждало не просто местное выступление, а восстание под руководством повстанческой армии (так у автора.  — Е. П.), которое могло передать местную политическую власть... в руки крестьян и уважаемых ими повстанческих предводителей» [277, с. 206-207]. Объективные сложности воссоздания целостности внутренне противоречивого крестьянского сознания приводит, однако, к тому, что в схеме Р. Тэкстона оно предстает суммой трех рядоположенных, но социально разнородных систем ценностей.

Для нас, естественно, наибольший интерес представляет выделенная Р. Тэкстоном третья система ценностей, та, обобщенный образ которой вынесен в заглавия двух его последних работ — «Опрокинутый мир» [277] и «Китай, перевернутый вверх ногами» [276] и которая выражает универсальную для народных движений идею мира «перевернутой» или «опрокинутой» этики, когда «последние» станут «первыми». В контексте сектантских выступлений критерием выдвижения в «первые» служила прежде всего преданность религиозному учению, мера религиозных заслуг и соответствующий авторитет в рядах его приверженцев и сочувствующих. На определенном этапе развития религиозного движения, в соответствующих обстоятельствах открытого противостояния эта иерархическая последовательность могла существенно корректироваться соображениями социально-сословного порядка.

Проявлению сектантскими движениями черт экспрессивной структуры — присущей им устремленности к утверждению, вплоть до создания религиозного государства, уделено значительное внимание в серьезной и содержательной статье исследовательницы из КНР Юй Сунцин [174]. Во введении автор излагает свою точку зрения на природу изучаемого феномена и пишет, что «тайные народные религии были антагонистом феодальной монархии, они не соответствовали феодальной идеологии, поэтому их рассматривали как «ереси» (сецзяо)» [174, с. 110]. На основе анализа источников она выделяет как отличительную черту религиозного синтеза «Белого Лотоса» периода конца Юань следующее положение-лозунг: «Майтрейя должен обладать Поднебесной» [174, с. 111]. В периоды Цзин-тай (1450-1456) и Чжэн-дэ (1506-1521) в районе Хэнань — Шаньси был распространен очень сходный призыв: «Майтрейя спустился с неба, он должен править миром» [174, с. 113].

Юй Сунцин рассматривает все основные характеристики тайных народных религий, как она их определяет, в качестве элементов идеологической системы позднесредневекового Китая, адекватно выражавшей мировосприятие и настроения участников движений, возглавлявшихся соответствующими сектами. Это первая известная нам работа китайского автора, написанная с позиций современного научного религиеведения, а потому представляется правомерным считать ее входящей в четвертое, современное историографическое направление, которому положили начало исследования автора настоящей монографии, а затем Д. Овермайера и С. Накен и которое к настоящему времени объединяет большинство ученых, занимающихся проблемами сектантских движений в разных странах [39]Уже несколько лет работает над темами, связанными с сектами, В. В. Малявин, который в нескольких интересных и конструктивных статьях об этом феномене китайской культуры выдвинул ряд положений и гипотез общего религиеведческого и культурологического плана. К таковым, по нашему мнению, следует отнести мысль о том, что акт утверждения каждой культурной традицией безусловного характера своих ценностей закрепляется религией, а также предложение рассматривать сектантские религии как «посттрадиционные»: «Назовем подобные религии и рожденные ими общественные движения посттрадиционными, исходя из того, что они одновременно и «отстраняются от традиции, и продолжают ее. Будем надеяться, что понятие «посттрадиционность» позволит разрешить один «очевидный парадокс: исповедуя идеал универсалистской религии, открытый всем религиозным традициям, приверженцы синкретических сект отличались особой нетерпимостью по отношению к иноверцам» (90а, с. 108].

По мнению В. В. Малявина, сектантство и официальная идеология «как феномены символизма» столь же отличны друг от друга, сколь и подобны друг другу [113,