Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

нужно распороть левый бок и перенести шов ещё на полтора сантиметра. Возле двери Роман останавливается, будто хочет сказать что-то ещё, однако лишь кивает и выходит.

Колокольчик умолкает.

Я смотрю на телефон.

Мне не нужно ждать завтрашнего результата, чтобы задать первый вопрос Андрею. Старое предложение «НордТекса» лежит передо мной, номер совпал. Дальше можно ещё час придумывать уважительные причины не звонить. Например, сначала выпить чаю. Закончить рукав. Дождаться, когда бывший муж сам волшебным образом признается во всём, чего я пока даже не знаю.

Набираю его номер.

Андрей отвечает после третьего гудка.

— Вер? Что случилось?

Именно так он говорил всегда: сначала тревога, потом готовность решить любую проблему. Год назад я ещё ловилась на этот голос. Мне казалось, за ним прячется тот Андрей, который когда-то ночевал со мной на полу первого ателье перед сдачей большого заказа и сам возил мастерам горячие пироги. Потом голос остался, а ощущение «мы» куда-то исчезло.

— Мне нужно спросить о форме городской спасательной службы.

Пауза такая короткая, что другой человек её не заметил бы.

Я замечаю.

— О какой именно?

— О партии, которую шили примерно полтора года назад. После моего ухода.

— Вер, у нас за это время было несколько партий.

— В одной использовали дешёвый внутренний материал «НордТекса». Тот, который я браковала ещё на первых образцах.

На другом конце что-то шуршит. Андрей, наверное, вышел из кабинета или прикрыл дверь. Я до мелочей помню тот кабинет: два окна на Большой проспект, тёмный стол, кожаное кресло и стена с фотографиями известных клиентов. Моего портрета там никогда не было. Зато на каждом снимке рядом с очередным готовым изделием улыбался Андрей.

— С чего ты взяла? — спрашивает он.

— У меня в руках была рабочая куртка Романа Аверина.

Теперь тишина становится настоящей.

— Того самого Аверина?

— Того самого.

— Зачем он приходил к тебе?

— За одеждой. Я всё ещё портниха, представляешь?

— Не начинай.

Год назад он сказал «не начинай» тем же усталым голосом. На кухонном столе лежали документы о разводе и моя недоделанная выкройка. Андрей прижал бумаги чашкой, чтобы края не заворачивались.

— Мы давно только работаем, Вер. Скажи честно, ты помнишь, когда мы последний раз были мужем и женой?

Я открыла рот и не нашла ответа.

— Вот видишь. Давай хоть расстанемся нормально.

Нормально у него означало просто: без войны за фирму. Помещение принадлежало его семье, большая часть долей была записана на него. Мне предлагались деньги, личные папки и бабушкина швейная машина.

— А лекала? — спросила я.

— Вер, ну какие лекала? Они создавались для заказов ателье.

Я могла упереться. Юрист потом очень подробно рассказал, сколько лет мы будем доказывать, кто и что создавал. После встречи я вышла на улицу, села на лавку и разревелась — от одной мысли, что следующие годы всё ещё будут принадлежать Андрею. Наутро подписала бумаги.

Правильно сделала? Чёрт его знает. Но хотя бы ушла.

— Я сейчас ничего не начинаю, — говорю в трубку. — Мне нужно имя человека, который разрешил взять забракованную ткань.

— На все материалы были документы. Городская служба приняла готовую форму.

О, этот голос я помню. Именно им Андрей сообщал клиенту, что испорченный воротник — удачное изменение модели. Обычно работало. Со мной сегодня не сработает.

— Я спросила не про документы.

— А зря. Именно документы подтверждают, что материал соответствовал требованиям. Служба принимала каждую партию.

— Вы сами проверяли, как он ведёт себя после воды и жара?

— Ателье не проводит лабораторные испытания, и ты прекрасно это знаешь.

— Знаю. Поэтому одиннадцать лет назад проверила хотя бы образец и отказалась с ним работать.

Андрей шумно выдыхает.

— Мне сейчас поднять архив за десять лет и отчитаться перед тобой по каждой закупке?

— Подними за полтора года. Скажи, чья была куртка.

— Я не помню фамилии на отдельных комплектах.

— На ней погиб человек.

Слова вырываются резче, чем я собиралась. За дверью проезжает телега, стекло дрожит. Я жду, что Андрей возмутится, оборвёт разговор или хотя бы спросит, что именно я увидела.

Он говорит тише:

— Расследование установило причину гибели. Ателье к нему не привлекали.

— Значит, никто не проверял вас?

— Я сказал другое. Нас не привлекали, потому что служба приняла форму, документы были в порядке, внешний материал выдержал огонь. Если сейчас Аверин решил найти нового виноватого, не позволяй втянуть себя в это.

Меня обдаёт холодом.

— Он ничего не ищет. Он даже не хотел отдавать образец.

— Тогда зачем ты туда полезла?

— Я распарываю одежду, Андрей. Иногда внутри оказывается то, чего там быть не должно.

Он молчит. Я почти вижу, как бывший муж проводит ладонью по лицу. Этот жест появлялся всякий раз, когда моя профессиональная упрямость мешала его удобному решению.

— Вер, послушай меня. Ты только начала своё дело. Не лезь в историю со смертельным пожаром из-за старого куска ткани. В лучшем случае ошибёшься и будешь выглядеть дурой. В худшем — ввяжешься в разбирательство, которое не сможешь закончить.

— Ты сейчас за меня переживаешь?

— Да, чёрт возьми. Мы развелись, но я не желаю тебе неприятностей.

Его раздражение звучит искренне. От этого ещё хуже. Андрей вполне может переживать за меня и одновременно скрывать что-то важное. Люди редко укладываются в удобные коробки, сколько бы ни хотелось.

Я беру лист «НордТекса» и смотрю на номер.

— После пожара поставщик связывался с вами?

Тишина.

На этот раз она длится слишком долго.

— Андрей?

— Мы постоянно общались с поставщиками.

— Именно «НордТекс». Именно после пожара Аверина.

— По обычным вопросам.

— По каким?

— Поставки, сроки, документы. Вер, я не помню каждый разговор полуторагодовой давности.

Он врёт.

Я ещё не знаю, в чём. Может, звонок вообще не имел отношения к ткани. Может, после смерти спасателя поставщик предложил проверить партию, а Андрей согласился и всё сделал правильно. Только мой бывший муж никогда не отвечает расплывчато, если может назвать точную дату, номер накладной и фамилию водителя. Его память на рабочие разговоры почти пугала клиентов.

— Пришли мне закупочные документы по той партии.

— Не пришлю.

— Почему?

— Потому что это документы действующей фирмы и городского контракта. Ты больше не совладелец.

Фраза попадает без промаха.

Я смотрю на маленькую мастерскую: на облупившийся подоконник, табурет под утюгом, три заказа на вешалке. Да. Больше не совладелец. Именно это я подписала год назад.

— Ясно.

— Вера…

— Нет, всё верно. Документы не мои. Но мои лекала использовали в куртке, которая могла повести себя опасно. Я всё равно узнаю, что произошло.

— Не делай глупостей.

— Ты уже говорил это, когда я открывала первую мастерскую.

— Мы открывали.

Я закрываю