Смерть и возрождение. Загробный мир боспорян - Игорь Юрьевич Шауб

Подавляющее большинство образов и сюжетов (и притом наиболее семантически нагруженных), представленных на предметах погребального инвентаря боспорских курганов, связано с Великой богиней, ее ипостасями и спутниками.

Начнем с тех образов Богини, иконография которых не дает веских оснований для их идентификации с божествами, известными по письменным источникам. Тем не менее, подавляющее большинство исследователей пытается во что бы то ни стало идентифицировать все божественные женские образы греко-скифского искусства либо с одной из богинь скифского пантеона Геродота (пантеона, как уже сказано, явно искусственного), либо с иранской Анахитой или с какой-нибудь богиней греков. Так, в центральном персонаже, представленном на пластине от головного убора «царицы» (Рис. 13), погребенной в кургане Карагодеуашх, многие ученые видят изображение скифской богини домашнего очага Табити[23]. Однако украинский скифолог С. С. Бессонова высказала сомнение в возможности антропоморфных воплощений этой богини[24]. С этим трудно не согласиться, поскольку даже греческий аналог Табити, Гестия, не имела культовых изображений, а была, по словам крупнейшего шведского антиковеда-религиоведа М. П. Нильссона, лишь «бледной персонификацией»[25]. М. И. Ростовцев истолковал главную сцену на пластине как приобщение молодого скифа к власти или к самой богине и полагал, что это Анахита или иранская Иштар[26]. В дальнейшем великий русский историк, отказавшись от попыток подыскать имена для богинь, представленных на этом и других памятниках из скифских курганов, стал называть их просто «Великая богиня» или «Великая доарийская богиня-мать»[27]. По мнению эпиграфиста В. П. Яйленко, здесь представлены все три ипостаси некогда единого персидского божества Митра-Анахита-Фарн[28]. Археологи С. Ю. Сапрыкин и А. А. Масленников в главном персонаже нижнего регистра пластины видят синкретическое божество «с чертами Анахиты-Астарты-Артемиды»[29]. Историк А. С. Лаппо-Данилевский считал центральную сцену на Карагодеуашхской пластине жанровой[30]. Искусствовед А. П. Манцевич видела здесь не женское божество и моменты ее культа, а заупокойный пир[31]. Однако нет сомнений в том, что главный персонаж нашей пластины представляет богиню. Об этом говорит не только характер сцены, но и наличие ритуального круглодонного сосуда в руках у одного из мужских персонажей и священного ритона, за который держится другой мужчина, в руке у центральной фигуры. Вероятно, назначение изображений на пластине было и не в «передаче мысли об апофеозе умершей», как думает Бессонова, поскольку неизвестно, была ли эта пластина изготовлена специально для погребального головного убора, но в прославлении верховной богини-повелительницы всех трех областей мироздания.(Правда, в погребальном контексте могли возникать и идеи апофеоза героизированной умершей, но только через ассоциацию с изображенной здесь богиней.)

Рис. 13. Пластина от головного убора «царицы», Карагодеуашх

Рис. 14. Ритон, Карагодеуашх

На пластине от головного убора из женского погребения представлена Великая богиня, причем на нижнем поле этой пластины она изображена в головном уборе с аналогичной пластиной, что позволяет говорить о погребенной «царице» как об олицетворении верховной богини. На самом большом из трех ритонов, найденных в мужском погребении, изображен конный бог; в одной его руке ритон, в другой — скипетр (Рис. 14). На наш взгляд, правы те исследователи, которые видят в этой сцене инвеституру царя, причем инвеституру мистическую, заключающуюся в приобщении к власти через вкушение священного напитка, по аналогии с мистериями иранского бога Митры. Используя для священных возлияний ритон с этой сакральной сценой, его обладатель магически приобщался к божеству и даруемому им благу не только на земле, но и в потустороннем мире.

Археолог В. А. Городцов весьма остроумно предположил, что хотя персонально Великой богини на карагодеуашхском ритоне нет, она представлена здесь своим постоянным символом — стилизованным «древом жизни», изображенным позади бога[32]. Добавим, что, возможно, на ее присутствие здесь намекают растительные побеги над головами всадников, как можно заключить по аналогии с орнаментом на золотой пластине из Куль-Обы, где представлена богиня, сидящая на подобных побегах в окружении пышной растительности (Рис. 11).

Судя по всему, ипостаси одной и той же древнейшей богини первоначально представляли собой женские божества скифского пантеона (Табити, Апи и Аргимпаса), о которых сообщает Геродот. В процессе развития этот единый образ стал разделяться на самостоятельные образы, которые несли в себе те же представления, но с более узкой специализацией и с более тесной связью с определенными явлениями природы.

Однако процесс этот, даже невзирая на воздействие более высоко развитой религиозной системы греков-колонистов, не получил окончательного завершения, чем, как нам кажется, и объясняется невозможность точного определения имени женского божества, представленного на том или ином предмете искусства.

Явления, в некотором роде аналогичные скифским, наблюдаются и в Греции, где образ Великой богини минойского Крита, ипостазируясь, порождает целый ряд божественных персонажей, но продолжает существовать в народной религии в обличии Владычицы зверей, а также Горгоны, которая и сама могла изображаться в такой роли. О том, что Горгона некогда сама мыслилась ипостасью Великой богини, свидетельствует как ее имя Медуза («Владычица»), так и целый ряд черт ее образа (связь со всеми космическими стихиями и проч.).

Судя по чрезвычайно многочисленным и разнообразным изображениям Горгоны, найденным в погребениях, туземное население Боспора видело в ней одно из воплощений своей Великой богини (в ипостаси змееногой богини-прародительницы).

Еще одним воплощением образа Великой богини является ее изображение в виде сидящей женщины в пышном облачении (Рис. 10; 13). Этот тип изображения также имеет сильные загробные ассоциации. К числу самых репрезентативных подобных памятников ее культа принадлежит золотой ритон из Мерджан (II в. до н. э.) (Рис. 15). Здесь представлена богиня, сидящая на троне со священным округлым сосудом в руках[33], по правую сторону от которой изображен ее эквивалент — мировое древо с тремя стилизованными ветвями с каждой стороны, по левую же — столб с конским черепом, что свидетельствует о принесении ей в жертву коня, а также подъезжающий к ней бородатый всадник с ритоном[34]. Мотив сидящей женщины — явно героизированной умершей в виде Богини (подобные уподобления известны и на античных памятниках) — и приближающегося к ней всадника очень распространен на боспорских надгробиях первых веков нашей эры (Рис. 16).

Рис. 15. Ритон, Мерджаны

Рис. 16. Боспорское надгробие Фаллона, сына Пофа, Горгиппия, I в. н. э.

Одним из главных аргументов в пользу существования в Причерноморье культа Великой богини, причем с ярко выраженной хтонической окраской, можно считать предания о ее служительницах — амазонках. Знаменательно, что даже в Греции легенды об этих женщинах-воительницах часто связывались с могилами. Частые изображения этих персонажей на предметах погребального инвентаря и ее самой в виде амазонки