Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

Басня – один из способов познания характера человека, его житейских отношений. Она возникает как ответ на практическую потребность объяснить запутанные факты человеческой жизни. Она собирает вокруг себя частные наблюдения, служа им обобщающим стержнем. Действие басни Потебня сравнивает с магнитом, группирующим вокруг себя железные опилки. В своих лекциях он в качестве примера использовал и другой сходный образ: «Когда соляной раствор в соляном озере начинает уже густеть, тогда щепки, палочки, крестики или другие фигуры, брошенные в этот раствор, служат основанием, около которого группируются кристаллы. Конечно, они группировались бы и иначе, на дне, но тем не менее особенно легко группировка происходит около них» («Из лекций по теории словесности», с. 75). Басня добывает обобщения, но, как и всякое художественное произведение, в отличие от научного, не доказывает это обобщение, а утверждает его самою убедительностью поэтического образа.

Потебня устанавливает четыре особенности басни, четыре признака, отличающие ее от других явлений словесного искусства, так сказать, делающих басню басней.

1. Басня должна заключать в себе действие. Образ суховерхого дерева не будет басней, хотя в народных песнях и имеет иносказательный смысл (дерево без верха изображает мать, выдавшую дочь замуж), потому что он изображает один момент, подобно тому как это делает произведение живописи. Нельзя причислить к басням и аллегорическое стихотворение в прозе Тургенева «Два брата», потому что персонажи его ничего не делают, представляя собою своеобразную эмблему. Настоящая басня исполнена действия (используя современную терминологию, мы бы сказали, что она основана не на сюжетном, а на фабульном движении). Такова, например, басня Эзопа о курице и яйцах: курица несла яйца; хозяйка решила кормить ее лучше в надежде, что она будет нестись чаще; курица стала жиреть и совсем перестала нести яйца.

2. Действие басни должно представлять единство мотива. В качестве одного из примеров нарушения этого правила Потебня приводит басню Федра о человеке и мухе. «Муха укусила лысого за обнаженную голову. Тот хотел ее убить и нанес себе только тяжелый удар. Тогда Муха, смеясь, сказала: „Ты хотел смертью наказать маленькое насекомое за легкий укол, а что ты сделаешь себе, если ты к обиде присоединил оскорбление?” Он ответил: „С собой я легко примирюсь, так как я не имел в виду оскорбления; но тебя, презреннейшее животное, которому доставляет удовольствие пить кровь человеческую, я желал бы умертвить хотя бы и с большей болью”» («Из лекций по теории словесности», с. 16). Басня, говорит Потебня, могла быть окончена гораздо раньше: человек, желающий отомстить врагу, наносит вред себе. Далее, по сути дела, начинается новая басня, когда Муха говорит: что если ее за легкий укол наказывают так сурово – смертью, то как же должен наказать себя человек? Басня, таким образом, содержит уже более одного мотива. Такая басня не может служить ответом на вопрос, ибо она заключает в себе разнообразные ответы.

3. Действующие лица и способ описания их действий в басне отличаются от изображения персонажей и их поведения в прочих жанрах.

Если живописать эти же события так, чтобы действующие лица привлекали внимание, сочувствие, неудовольствие, то такое изображение уже никак не может считаться басней, ибо внимание читателя будет беспрестанно задерживаться на подробностях и не получится быстрого ответа на поставленный вопрос – главного признака басни. Именно по этой причине басня, «чтобы не останавливаться долго на характеристике лиц, берет такие лица, которые одним своим названием достаточно определяются для слушателя, служат готовым понятием», т. е. животных: вместо хитрого человека – лисицу, вместо жадного – волка, вместо глупого и упрямого – осла и т. д. Басенных животных Потебня сравнивает с фигурами в шахматах с их определенным и строго регламентированным набором ходов. «Басня ради годности ее для употребления не должна останавливаться на характеристике действующих лиц, на подробном изображении действий, сцен» («Из записок по теории словесности», с. 24–26). Этим условиям полностью отвечают басни Эзопа и совершенно не соответствуют басни Лафонтена и его подражателей, к которым Потебня причисляет и Крылова. Потебня полностью солидаризируется с Лессингом, считавшим, что басни Лафонтена и его школы идут вразрез с древней традицией, являясь «приятной поэтической игрушкой», и не более того. В качестве примера «украшенной» басни Потебня приводит крыловскую басню «Осел и Соловей».

4. Четвертой особенностью басни Потебня считал конкретность или единичность действия. Потебня приводит пример Лессинга: обезьяны рождают по два детеныша. Одного мать любит и лелеет, а другого ненавидит. Первого она удушает своими объятиями, так что доживает до зрелого возраста только нелюбимый. Лессинг считал (и с этим соглашается Потебня), что, для того чтобы превратить этот естественно-исторический рассказ в басню, надо изобразить его как единичный случай, т. е. изложить его приблизительно так: одна обезьяна родила двух детенышей, одного из них любила и т. д.

Почему рассказ про обезьян вообще не может считаться басней? Потому, считает Потебня, что здесь нет никакого толчка мысли, чтобы перейти от обезьяны к чему-то другому, т. е. к людям и проблемам человеческого воспитания. В басне же только такой переход и нужен. Исходя из этих положений, Потебня считает мораль не относящейся к поэтической басне.

В своих рассуждениях Потебня опирается в основном на один тип – краткой прозаической басни, который особенно был распространен в древности. По отношению к такого рода басне его выводы в целом совершенно справедливы. Но история жанра басни не кончается Римом. Именно здесь мы имеем тот сравнительно редкий в искусстве случай, когда древнейший жанр дошел до нашего времени. Как же относится теория Потебни к новейшей басне?

Сам Потебня считал свою теорию универсальной, охватывающей всю историю жанра – от его истоков до середины XIX в. Но если мы попробуем с точки зрения этой теории рассмотреть басню Новейшего времени, то очень скоро выяснится, что теория Потебни не учитывает многих сторон такой басни, а другие толкует с очень узких позиций. Почему, например, в басне должно быть не более одного мотива? Действительно, в древней басне это так. Но можно привести множество примеров из Лафонтена и Крылова, где это правило не соблюдается. Так обстоит дело и со многими другими «нормами». Само же утверждение, что басни этих великих баснописцев – это лишь «порча» басенного жанра, выглядит чрезвычайно странно и напоминает призыв «назад к Эзопу», раздавшийся в свое время со страниц «Благонамеренного».

Убедительной критике потебнианскую теорию басни подверг Л. С. Выготский в своей книге «Психология искусства» [253]. Выготский в своей книге последовательно рассматривает приложимость основных положений Потебни к поэтической басне. Поэтому целесообразно подробно рассмотреть его аргументацию.

Разбирая утверждение Потебни, что действующие лица басни не должны вызывать «сочувствия», «неудовольствие» – вообще