Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

С тех пор положение значительно переменилось; однако проблема степени самостоятельности развития поэзии и прозы в истории литературы остра по-прежнему; в этой ситуации идеи Потебни об их соотношении трудно переоценить.

6

Одно из важнейших положений Потебни – аналогия между словом и художественным произведением. На этой аналогии строится его теория поэтического произведения и художественного творчества в целом.

Трем элементам, выделяемым Потебней в слове, соответствуют три элемента поэтического произведения.

Внешней форме слова (членораздельному звуку) соответствует внешняя форма поэтического произведения, его словесная воплощенность. Именно это прежде всего отличает литературу от прочих искусств – она объективно закреплена при помощи слов.

Второму элементу слова, его внутренней форме, в произведении соответствует образ (ряд образов), который, как и в отдельном слове, сам не есть содержание, но знак или символ, лишь указывающий на содержание. К образу относятся, например, характеры и их особенности, события в романе и т. п.

Содержание, представляемое образом, есть третий элемент произведения; его аналог в слове – лексическое значение. Содержание или идея – это совокупность мыслей, вызванных в читателе образами романа.

Отдельное слово, с другой стороны, «во всех отношениях можно рассматривать как поэтическое произведение» (Из лекций по теории словесности. Басня. Пословица. Поговорка. Харьков, 1914. С. 113). «В слове мы находим те же самые элементы, которые встречаются в более сложных словесных произведениях» («Мысль и язык», с. 149). Аналогия обоюдоостра. Она позволяет заключать не только о свойствах произведения – она лишний раз подчеркивает и утверждает фундаментальное положение поэтики Потебни – о поэтичности слова как субстанциальном его свойстве. «Находя, что художественное произведение есть синтез трех моментов (внешней формы, внутренней формы и содержания) <…>, т. е. видя в нем те же признаки, что и в слове, и наоборот, открывая в слове идеальность и цельность, свойственные искусству, мы заключаем, что и слово есть искусство, именно поэзия» («Мысль и язык», с. 149).

Аналогия эта проводится очень последовательно. Характер соотношений между компонентами отдельного слова и целого литературного творения признается совершенно идентичным. Отношение представления к значению в слове, писал Овсянико-Куликовский, «вполне совпадает с отношением образа к идее в художественном произведении. Любой художественный образ – Гамлет, Лир, Отелло, Скупой рыцарь Пушкина, Плюшкин, Манилов, Чичиков, Базаров и так далее – был для самого художника тем представлением, посредством которого художник апперцепировал известную идею. Шекспир создал образ Отелло для апперцепции идеи ревности, подобно тому как ребенок вспомнил и сказал „арбузик” для апперцепции шара. В художественном процессе прежде всего дан образ, как в одночленном предложении дано представление» [244].

Параллель идет дальше – эти же составные части Потебня находит и в явлениях других искусств. «Те же стихии и в произведении искусства, и нетрудно будет найти их, если будем рассуждать таким образом: „это – мраморная статуя (внешняя форма) женщины с мечом и весами (внутренняя форма), представляющая правосудие (содержание)”. Окажется, что в произведении искусств образ относится к содержанию, как в слове представление – к чувственному образу или понятию» («Мысль и язык», с. 135). Внешняя форма скульптуры, следовательно, определенным образом обработанный, получивший некую форму мрамор, внутренняя форма – образ женщины с соответствующими атрибутами, содержание – идея правосудия.

Как слово не выражает уже готовую мысль, а ее формирует, так и художественное произведение, настаивает Потебня, не отражение некоей готовой, завершенной в сознании художника идеи, а средство построения этой идеи, этого содержания. Содержание, которое художник имеет в душе до создания произведения, не тождественно тому, которое заключает в себе уже готовое произведение. Идея готового произведения может значительно отличаться от той, которая брезжилась художнику в его первоначальном замысле. И не только потому, что представлялась неясно. Она могла мниться ему достаточно определенно. Но в процессе создания она стала другой идеей, возникшей во время самого акта художественной деятельности. Если бы творчество заключалось в том, чтобы выразить уже сложившееся в сознании художника содержание, то оно было бы ненужным. «…во-первых, так как умственное стремление человека удовлетворяется не образом самим по себе, а идеею, т. е. совокупностью мыслей, пробуждаемых образом и относимых к нему как к источнику, то художник, в котором была бы уже готовая идея, не имел бы лично для себя никакой нужды выражать ее в образе; во-вторых, если бы эта идея, по неизвестным побуждениям, была вложена в образ, то ее сообщение понимающему могло бы быть только передачею в собственном смысле этого слова, что противоречит здравому взгляду на понимание как на создание известного содержания в себе самом по поводу внешних возбуждений. Чтобы не сделать искусство явлением не необходимым или вовсе лишним в человеческой жизни, следует допустить, что и оно, подобно слову, есть не столько выражение, сколько средство создания мысли». «Художник, имея готовое значение, не имел бы надобности выражать его в образе, а художественное произведение не имело бы важности для самого создателя» («Мысль и язык», с. 143).

Поэтому «поэт создает прежде для себя, потом для публики» («Из записок по теории словесности», с. 34). Когда он творит, он «меньше всего думает о передаче своей мысли другим: он поглощен внутренним процессом создания этой мысли» [245]. Уяснение в процессе творчества мысли самому себе – паче всего остального. Этот процесс аналогичен любой речевой деятельности вообще. Ведь для Потебни «слово прежде всего имеет значение для себя (для говорящего, думающего), а потом для других (слушающих, понимающих). Оно есть средство преобразовывать мысль, объективировать, делать ее предметом наблюдения, изучения, и в этом смысле оно является средством создавать мысль новую. То, что обыкновенно называют борьбой с выражением, с этой точки зрения есть не борьба, а стремление к этому преобразованию, более ясному для себя выражению» [246].

Весь грандиозный творческий аппарат, вся сложнейшая деятельность, именуемая нами «творческим процессом», возникает прежде всего для прояснения (= создания) мысли для себя, ибо никаким иным способом этого сделать невозможно.

Существеннейшим доказательством того, что искусство в целом, как и отдельное слово, «есть орган самосознания», Потебня считал также признания поэтов, подобные признанию Лермонтова в «Сказке для детей»:

                     …этот дикий бред

Преследовал мой разум много лет…

Но я, расставшись с прочими мечтами,

И от него отделался – стихами.

В архиве Потебни, находящемся в Киеве, сохранилось множество выписок – высказываний самих поэтов, свидетельств того, что «поэт создает для себя», как то: стихи, отрывки из писем и разговоров Гёте, Лермонтова, Пушкина, Тургенева, Гоголя.

Потебня дважды в записках по теории словесности цитирует слова Белинского, сказанные