Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

ни ценны и ни важны эти качества профессора Потебни, они не дадут еще полного понятия о значении его трудов для отечественной образованности и для наук: сравнительного языкознания, славянской и русской филологии, русского народоведения. С великим и широким образованием, с глубокой ученостью профессора Потебня соединяет, что уже всегда и везде и очень редко и драгоценно, – сильное оригинальное дарование мыслителя» [220].

Умер А. А. Потебня в Харькове 11 декабря 1891 г.

Вся деятельность Потебни протекала в стенах Харьковского университета; здесь он создал свою школу, развивавшую и пропагандировавшую его идеи. К ней принадлежат Д. Н. Овсянико-Куликовский, А. А. Попов, А. Г. Горнфельд, В. И. Харциев, Б. А. Лезин, А. Ветухов и др. В разное время здесь проходили подготовку молодые ученые, присланные из других университетов, – Б. М. Ляпунов (впоследствии академик), Иос Миккола (позднее – профессор Гельсингфорского университета), известный балтист Э. А. Вольтер, защищали диссертации А. И. Соболевский, профессор Варшавского университета А. М. Колосов и многие другие.

Вспоминая о своем учителе, А. Горнфельд писал: «Неисчерпаемая активность была неизменным свойством беспокойной мысли Потебни – как будто та революционная действенность, которая в 1863 году привела к эшафоту его брата-революционера, перелилась в нем в столь же непримиримую мятежность духа, направленного на иное, ясного в своем творческом течении и вечно борющегося в своих тяготениях. Поистине, это была та тихая река, которая взрывает берега: и оба эти впечатления – осторожного, последовательного, научного созидания и безоглядного сокрушения ходячих предрассудков – тесно сплетались в одно заражающее впечатление творчества. Слушатели были свидетелями зиждущей работы гения, и больше – они делались причастными этой работе. Он останавливался, задумывался, рылся в своей серенькой папке, перебирал и перечитывал бумажки; мы ждали, пока он с напряжением, обличавшим сильную работу мысли, задумчиво, сосредоточенно, раздельно выставлял положение; затем переходил к его развитию или обоснованию. Иногда он спрашивал: „Понимаете?” – и, несмотря на утвердительный ответ, посмотрев на студентов, говорил: „Нет, не понимаете”, – и излагал мысль снова, в другой связи, в другом развитии. Блеска не чувствуется в этой простой манере, но самая конкретность и действенность изложения делали его неподражаемо блестящим» [221].

Все основные работы Потебни прошли, по его собственному признанию, через его лекционные курсы. Многое так, в виде курсов, и осталось – как подготовительные к ним записи. В таком виде дошел до нас главный труд Потебни по поэтике – «Из записок по теории словесности» [222].

Потебня не принадлежал к тому типу ученых, к какому относились, например, Ф. Ф. Фортунатов или Л. В. Щерба – мало писавшие и бо́льшую часть своих идей передавшие изустно. Печатное наследие Потебни велико. Но свои взгляды он не успел изложить систематически. Его теория рассеяна по книгам и статьям, причем в соответствии с общей его лаконической манерой и из-за того, что многое он успел лишь обозначить, «волнуясь и спеша» [223], многие ее положения даны неразвернуто.

Еще хуже обстоит дело с записями, не приготовленными к печати самим автором. Это связано с методом научного изложения Потебни. Один из его бывших слушателей (В. Харциев) так характеризовал мето́ду его лекций: «Приводя целые груды примеров, объединенных общими положениями или типичными образцами, по методу санскритских грамматик (этот прием он высоко ставил), Потебня всегда занимал по отношению к ним положение постороннего наблюдателя. Примеры объяснялись примерами же» [224]. Этот стиль полностью сохранялся и в его записях (почти все они опубликованы), которые представляют собою по большей части огромное количество выписок с очень кратким комментарием автора, и, когда твердо неизвестен порядок их следования и автором слишком лапидарно определена их взаимосвязь, мысль его часто теряется.

В силу этих причин всякому изучающему теорию Потебни приходится, наряду с опубликованными им самим трудами, широко пользоваться записями лекций его слушателей и изложениями взглядов ученого, сделанными учениками.

2

В основу одного из центральных положений лингвистической теории и поэтики Потебни была положена идея В. Гумбольдта о языке как деятельности.

Эту идею Потебня развивает и продолжает во всех своих сочинениях. Подробно обосновывается она уже в «Мысли и языке»; неоднократно возвращается Потебня к ней и в последнем, так и не завершенном труде «Из записок по теории словесности». «Мир понятий извлекается из глубины, со дна колодца нашего сознания. Средством для такого извлечения служит только слово» [225]. Но слово не просто «оформляет» мысль. Его нельзя считать выражением уже готовой мысли: «Оно вынуждается работою мысли служить необходимым для самого мыслящего средством создания мысли из новых восприятий при помощи прежде воспринятого» («Из записок по теории словесности», с. 31). «Посредством языка человек сознает и видоизменяет содержание своей мысли», слово намечает русло для течения всякой новой мысли. Если бы язык только фиксировал уже образованную мысль, то для нее было бы безразлично, на каком языке она выражена; разные языки, сравнивает Потебня, были бы значимы не более разных шрифтов, которыми напечатана одна и та же книга. Но на деле происходит не так. «Человек, говорящий на двух языках, – писал Потебня в статье «Язык и народность», – переходя от одного языка к другому, изменяет вместе с тем характер и направление течения своей мысли, притом так, что усилие его воли лишь изменяет колею его мысли, а на дальнейшее течение ее влияние лишь посредственно. Это усилие может быть сравнено с тем, что делает стрелочник, переводящий поезд на другие рельсы». В качестве примера того, как «пользование тем или другим языком дает мысли то или другое направление», Потебня приводит двуязычие Ф. И. Тютчева: «Два рода умственной деятельности идут в одном направлении, переплетаясь между собою, но сохраняя свою раздельность, через всю его жизнь, до последних ее дней. Это, с одной стороны, поэтическое творчество на русском языке, с другой стороны – мышление политика и дипломата, светского человека в лучшем смысле этих слов – на французском» («Из записок по теории словесности», с. 167–170). В идеях о решающем влиянии языка на человеческое сознание и поведение Потебня предвосхитил многие идеи современной лингвистики и психологии. Его мысли в этой области надолго определили направление изысканий и писаний в той сфере проблемы психологии творчества, которую ученик Потебни А. Г. Горнфельд обозначил как «муки слова». Потебня утвердил ту – теперь уже очевидную – мысль, что любые явления духовной и нравственной жизни достигают определенности и упрочиваются лишь при помощи языка. Созданию всякого словесного художественного произведения предшествует аналитическая работа мысли, осуществляемая только посредством слова.

3

Свою теорию слова, как и основанную на ней теорию искусства, Потебня строил в сугубо историческом плане; его ищущая мысль постоянно обращалась к древнейшим периодам развития человеческой речи – в том числе и к тем, которые не зафиксированы никакими дошедшими до нас памятниками.

Согласно теории Потебни, первый этап возникновения слова – элементарное отражение чувств