Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

человека в звуке. Так появляются междометия – непосредственное обнаружение этих чувств, как бы моментальный отклик на то или иное состояние души. Часть междометий так и осталась в своем прежнем качестве; другая же часть, в результате направленной на них мысли, превращается в слова.

Но процесс возникновения слова для Потебни не исчерпывается индивидуально-психологическими причинами. Вторая – и важнейшая – группа условий, в которых протекает этот процесс, связана с социальным характером языка. Слово – социальный продукт, оно «только в устах другого может стать понятным для говорящего» («Мысль и язык», с. 75). Ассоциация восприятий предмета и звука, происходящая внутри одного сознания, еще не дает понимания, ибо вообще может не замечаться человеком. «Язык создается только совокупными усилиями многих <…>, общество предшествует началу языка» (там же). В индивидуальной «первобытной» ассоциации образ предмета предшествует в мысли образу звука. Но, для того чтобы слово было понято, звук должен в мысли человека предшествовать своему значению. Эта «перестановка», необходимая для того, чтобы слово стало средством коммуникации, возможна только в обществе, при общении. «Слушающий понимает не один свой звук, а вместе и чужой» (там же).

Однако процесс понимания в субъективно-психологической трактовке Потебни – сугубо индивидуальный акт. «Что касается до самого субъективного содержания мысли говорящего и мысли понимающего, то эти содержания до такой степени различны, что хотя это различие обыкновенно замечается только при явных недоразумениях <…>, но легко может быть сознано и при так называемом полном понимании. Мысли говорящего и понимающего сходятся между собою только в слове. <…> Говоря словами Гумбольдта, „никто не думает при известном слове именно того, что другой”, и это будет понятно, если сообразим, что даже тогда, когда непонимание, по-видимому, невозможно, когда, например, оба собеседника видят перед собою предмет, о котором речь, что даже тогда каждый в буквальном смысле смотрит на предмет со своей точки зрения и видит его своими глазами» («Мысль и язык», с. 102). Процесс понимания Потебня сравнивает с возгоранием одной свечи от другой: «Пламя свечи, от которой зажигаются другие свечи, не дробится; в каждой свече воспламеняются свои газы. Так при понимании мысль говорящего не передается слушающему; но последний, понимая слово, создает свою мысль, занимающую в системе, установленной языком, место, сходное с местом мысли говорящего» («Из записок по теории словесности», с. 27). Излагая взгляд Потебни на этот предмет, его ученик и последователь, профессор Харьковского университета В. И. Харциев писал: «Переход от так называемого собственного <…> к несобственному значению является, независимо от целого ряда других изменений, не переходом от одного значения к другому, а образованием новых слов – лишь однозвучных: подошва (обуви), подошва (ступени), подошва (горы), подошва (кусок плотной кожи), подошва (почва) и т. д. <…> Из значения прежнего слова в новое входит каждый раз лишь незначительная часть, один признак, и этот признак есть знак значения нового слова» [226].

Таким образом, признавая роль социально-коммуникативных факторов в развитии языка, Потебня не ставит их в центр внимания. Его прежде всего занимает слово «как творческий акт речи и познания, а не как коммуникативная единица» [227].

Какова же структура такого слова в концепции Потебни?

Слово это состоит из трех элементов: «единства членораздельных звуков, то есть внешнего знака значения, представления, т. е. внутреннего знака значения, и самого значения. Другими словами, в это время в двояком отношении есть (имеется налицо) знак значения: как звук и как представление» («Из записок по теории словесности», с. 19).

Важнейшей категорией в этой трехэлементной структуре оказывается внутренняя форма, или представление. «Слово, как творческий акт речи и мысли, включает в себя, кроме звуков и значения, еще представление (или внутреннюю форму), иначе „знак значения”. Например, в слове арбузик, которым ребенок назвал абажур, признак шаровидности, извлеченный из значения слова арбуз, и образует его внутреннюю форму, или представление» (Из записок по русской грамматике. М., 1958. Т. I–II. С. 17).

Разъясняя понятие внутренней формы слова у Потебни, Д. Н. Овсянико-Куликовский приводил в качестве примера слово «молокосос», эту форму сохраняющее: «Я хорошо знаю, что „молокосос” значит собственно „сосущий молоко”, „грудной младенец”, но я обозначаю им вовсе не грудного младенца, а, например, легкомысленного молодого человека, который куражится не по заслугам. Это – перенесение, сравнение <…>. Кроме значения („молодой человек, который и т. д.”), здесь есть еще образ, в котором данное понятие воплощается или, по крайней мере, может воплотиться. Представление навязывается самим словом <…>. Нам важно не столько самое осуществление художественности, сколько стремление к ней, ее возможность, и для упрощения задачи можно допустить, что она осуществляется. Допустим именно, что, называя молодого человека „молокососом”, я в самом деле мыслю при этом образ младенца и сознаю всю иронию, всю соль этого сравнения, этой метафоры. В таком случае слово здесь уже не просто язык, как „дом”, „человек” и т. д. Оно – образно, художественно. Такие слова будем называть, вслед за Потебнею, словами с внутреннею формою: кроме внешней (звуковой) формы и значения, в них есть еще представление, и вот именно отношение представления к значению и составляет внутреннюю форму слова» [228].

В современном русском языке внутреннюю форму сохраняют такие слова, как «удав», «светляк», «подснежник», «медведь», «пылесос».

Как можно видеть из этих примеров, внутренняя форма выражает значения слова образно, «живописно». Образность как главное свойство внутренней формы подчеркивают все авторы, разделяющие это ее понимание.

4

Понятие внутренней формы слова и ее модификаций стоит в центре теоретической поэтики А. А. Потебни.

Внутренняя форма – это главный инструмент появления новых слов; она – источник образности языка; с ней связана проблема прозы; внутренняя форма, наконец, основа художественности целого литературного произведения.

Внутренняя форма возникает уже на первых стадиях появления языка – вместе с пониманием. Слово любого языка выражает не все содержание мысли, а только один из ее признаков. Потебня иллюстрирует это положение на примере слова «стол». Образ стола может заключать в себе множество признаков, «но слово „стол” значит только простланное (корень „стол” тот же, что в глаголе „стлать”), и поэтому оно может одинаково обозначать всякие столы, независимо от их формы, величины, материала». Этот один признак («простланное»), ближайшее этимологическое значение, и есть внутренняя форма слова. Идя в глубь истории слова, внутреннюю форму можно ощущать до тех пор, пока ясно происхождение очередного слова от предшествующего.

С категорией внутренней формы в теории Потебни связывается проблема поэтичности. Ее основа – сам язык. Но поэтично не всякое слово, а только такое, которое сохраняет свою внутреннюю форму. Слово, потерявшее свою внутреннюю форму, безо́бразно. Поэтичность же слова целиком определяется его образностью, поэзия и есть образ. Если забыто наглядное значение слова, то