Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

слово непоэтично. Поэтому поэзия восстанавливает внутреннюю форму. Но для новых поэтов Потебня такое восстановление внутренней формы считал нехарактерным. Современная ему поэзия (1860–1870-х годов) действительно давала материал для такого заключения. Но поэзия XX в. с ее сложнейшей речевой игрой показала, насколько он был прав, считая восстановление и обновление внутренней формы одним из коренных свойств поэтического мышления вообще.

Теория образности Потебни не охватывает всех явлений мира поэзии – точнее, сводит этот многообразный мир к нескольким категориям. Недостаточность их не раз подвергалась критике в отечественной науке. Впервые с критикой концепции Потебни выступил В. Б. Шкловский. В центре этой критики – потебнианская теория образа как определяющего элемента поэтичности. «В основу этого построения, – писал В. Б. Шкловский в статье 1916 г., – положено уравнение: образность равна поэтичности. В действительности же такого равенства не существует. Для его существования было бы необходимо принять, что всякое символическое употребление слова непременно поэтично, хотя бы только в первый момент создания данного символа. Между тем мыслимо употребление слова в непрямом его значении без возникновения при этом поэтического образа. Беру пример: если я окликаю человека, идущего передо мной, имени которого я не знаю, словами „эй, шляпа”, то очевидно, что это троп, но не поэтический. С другой стороны, слова, употребленные в прямом смысле и соединенные в предложения, не дающие никакого образа, могут составлять поэтическое произведение, как, например, стихотворение Пушкина „Я вас любил, любовь еще, быть может…”» [229]. Образ является лишь одним из средств поэтичности.

К этой точке зрения на характер образности присоединялся и В. М. Жирмунский, в ряде других вопросов оценки теории Потебни расходившийся с членами ОПОЯЗа. В. М. Жирмунский также полагал, что поэтический образ – лишь один из факторов художественности наряду с ритмом, мелодикой, роль которых недооценивал Потебня. «Мы считаем вместе с участниками сборника (Поэтика. Пг., 1919. – А. Ч.), что все факторы языка одинаково существенны для поэтического творчества» [230].

Другая линия, по которой шли возражения Шкловского, – это критика положения Потебни о том, что образ «есть нечто гораздо более простое и ясное, чем объясняемое» [231], более наглядное и известное. Шкловский по этому поводу замечал, что «этого „долга” не исполняют тютчевское сравнение зарниц с глухонемыми демонами, гоголевское сравнение неба с ризами Господа и шекспировские сравнения, поражающие своей натянутостью» [232]. Последующие исследования (например, Теодора Мейера), связанные с проблемой образа, подтвердили ограниченность положения о его обязательной наглядности. Б. Христиансен в своем известном труде также показал, что чувственный образ объекта – не самоцель художественного изображения, а лишь средство для создания более общего впечатления [233]. На решающую роль в поэзии слова, которое может быть и необразным, указывал в статье 1921 г. В. М. Жирмунский [234].

Кризис теории наглядности поэтического образа обнаружился и в процессе критики тех направлений в психологии, на которых основывалась теория Потебни. Исследования в области психологии высших процессов мышления и воображения, осуществленные отчасти еще в 1890-х годах, а в основном уже после смерти А. А. Потебни (вюрцбургская школа), убедительно показали, что мышление в своих высших формах обходится без наглядных представлений [235].

В защиту главного тезиса Потебни в 1920-х годах выступал А. А. Смирнов. По поводу аргумента критиков, что есть поэтические произведения без образов, он писал, что этот аргумент «просто отпадает, если на место „образности” поставят выражение, которое сам Потебня неоднократно и охотно употребляет, – „символистичность”. Если сам Потебня, чрезмерно увлеченный аналогией между поэзией и словом, и не отказался от „образности” в том смысле, что она выступает во „внутренней форме” слова, т. е. как определенная интеллектуальная картина, то в ходе его мыслей есть все элементы, позволяющие это сделать за него» [236]. Защита такого рода не могла устранить противоречий теории словесности Потебни и главного из них – абсолютизации образа в поэзии в ущерб остальным компонентам художественной структуры.

5

Внутренняя форма, по Потебне, наиболее подвижный элемент из трех, составляющих структуру слова. «Звук и значение навсегда остаются непременными условиями существования слова, представление же (т. е. внутренняя форма. – А. Ч.) теряется» («Из записок по теории словесности», с. 19). Слово, сохраняя только первый и третий элементы своей структуры, становится двучленным; значение в этом случае непосредственно примыкает к звуковой оболочке.

Потеря внутренней формы – явление неостановимое, ибо оно связано с образованием понятий из чувственных образов. Этот процесс в языке постоянен.

Он приводит к возникновению прозы.

Поэтичность в понимании Потебни и его школы – категория полностью языковая. Проза – также явление самого языка. Отсюда «требование, выставляемое лингвистической теорией, – изучать поэзию и прозу параллельно, в их взаимных соотношениях, как в языке, так и в высшем мышлении. Проза, подобно поэзии, рассматривается как „факт языка”».

Если первоначальная образность языка, связанная с ощущаемостью в слове внутренней формы, есть его поэтичность, то забвение внутренней формы рождает прозу. «По мере того как мысль посредством слова идеализируется и освобождается от подавляющего и раздробляющего ее влияния непосредственных чувственных восприятий, слово лишается исподволь своей образности. Тем самым полагается начало прозе, сущность коей – в известной сложности и отвлеченности мысли» («Мысль и язык», с. 168). Прозаическое слово – такое слово, в котором есть только внешний знак значения и отсутствует конкретный образ, пробуждающий значение.

Поскольку символичность (поэтичность) языка Потебня считает его исконным свойством, то поэзия, таким образом, есть явление гораздо более раннее, чем проза. Появление и развитие прозы – это путь от первичной метафоричности к позднейшей отвлеченности; «количество прозаических стихий в языке постоянно увеличивается» (там же).

Проза и поэзия, по теории Потебни, взаимообусловлены; они возникают, развиваются, существуют только в такой корреляции. Плодотворность этой идеи не раз была подтверждена в отечественном литературоведении (прежде всего – при изучении литературы пушкинской эпохи).

Считая, что поэтичность языка зависит от степени живости внутренней формы, которая в старых словах забывается все больше, Потебня, однако, категорически отрицал мнения о «порче» языка («которой, по нашему мнению, никогда не было». – «Из записок по теории словесности», с. 590), о том, что поэтичность его сокращается. «Образность языка в общем не уменьшается, – писал он. – Она исчезает только в отдельных словах и частях слов, но не в языке; ибо новые слова создаются постоянно, и тем больше, чем деятельнее мысль о языке, а непременное условие таких слов есть живость представления. Чем сильнее развивается язык, тем более в нем количество слов этимологически прозрачных. Поэтому нельзя утверждать, что степень звуковой первообразности языков соответствует их поэтичности» (там же, с. 103). И в языке нет такого состояния, при котором «слово теми или другими средствами не могло получить поэтического значения» («Мысль и язык», с. 169). «Пресловутая живописность древних языков есть детская игрушка грубого изделия