Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

В соответствии с общими лингвистическими основаниями своей поэтики миф Потебня считает прежде всего явлением языка. Миф представляется независимым от влияния языка до тех пор, пока наблюдение не выходит за пределы одного языка или языков родственных. Более широкий материал сравнительно-исторических изучений показывает, что характер мифов разных народов в очень значительной степени предопределен свойствами языков этих народов.

Влияние слова, «пропитанного» мифическим сознанием, на создание нового мифа может происходить двояким образом: перенесением в объяснение значения слова или внешней и внутренней формы.

Чрезвычайно показательным примером влияния на создание мифа внешней и внутренней формы Потебня считал вторичные календарные мифы и обряды. Иностранные календарные наименования народом часто игнорируются. Звуки этих непонятных названий напоминают знакомые слова родного языка, более всего связанные с определяющим кругом мысли, как то: земледелие, скотоводство и т. п.; 2 февраля на Сретение – зима с летом встречаются; 12 апреля Василий Парийский – землю парит; 16 июня на Тихона – солнце идет тише, певчие птицы затихают; 11 ноября Федор Студит землю студит. «Будь звуки у календарных названий другие, – замечает Потебня, – то и слова и образы, вызываемые ими, хотя и принадлежали бы к тому же кругу мыслей земледельца и прочих, но были бы другие» («Из записок по теории словесности», с. 403). Сюда же он относит и мифы исторические, объясняющие происхождение племен, городов, местностей, – например, о братьях-близнецах Данае и Египте, родоначальниках данаев, греков и египтян, о Кие, Щеке и Хориве и др.

Переход от мифического мышления к поэтическому происходит не вдруг; на этом пути являются более сложные, сравнительно с мифическими, формы образности – тропы.

Троп – перенесение сравнения в широком смысле слова. Но, по Потебне, сравнение лежит в основе любого мыслительного процесса, который и состоит в сопоставлении, сравнении «двух мысленных масс» – вновь познаваемого (подлежащего) с прежде познанным (сказуемым). Поэтому для него совершенно неприемлем взгляд традиционной риторической поэтики на троп как на внешнее украшение речи, как на «фигуру». Опираясь на античных мыслителей, рассматривавших тропы не как необязательную прикрасу, но как необходимое средство, используемое равно и поэтами, ораторами, и в речи обыденной, Потебня считал тропы важнейшим элементом поэзии и одним из факторов образования языка вообще. Всякое слово, рассматриваемое с точки зрения его истории, образно; даже в простом сочетании звука и значения уже можно видеть метонимию (восприятие заменяется звуковым образом), т. е. троп.

Терминологически отчасти совпадая с традицией, теория Потебни о тропах представляет на самом деле логическое упорядочение и переработку традиционного учения; его идеи вошли в фундамент современной теории метафоры.

От слова Потебня заключал к сознанию в целом, к его движению, обращая на него свою исполненную историзма мысль.

Мифический тип сознания Потебня проницательно видел не только в древности – элементы мифического мышления, утверждал он, существуют во все времена. Кажется невероятным, писал он, что человек, которому показали в кабинете возникновение электрической искры, «мысленно перенес этот снаряд в облака. Все это кажется крайне нелепо; но уже менее нелепо, но (тем не менее) мифично было бы, если бы кто приписал литературному типу значение действительного лица и, например, заключил, что человек базаровского типа должен резать лягушек, что всякий француз легкомыслен и т. п.» («Из записок по теории словесности», с. 592). Верность этой мысли подтверждается не только отдельными случаями неразвитого сознания, когда зритель-расист в Америке выстрелил в актера, исполняющего роль Отелло, или солдат-итальянец, исполненный благородных чувств, дал автоматную очередь по актеру, игравшему фашистского офицера. Справедливость ее можно видеть и в мифе о летающих тарелках, распространившемся несколько лет назад, и в сменившем его мифе о космических пришельцах, являвшихся на Землю в давние времена. Проблема «современного мифа» – одна из центральных проблем «массовой культуры».

8

Каковы же результаты теоретических поисков Потебни не в плане общеэстетическом, но применительно к анализу конкретных литературных жанров?

Основываясь на аналогии художественного произведения и слова – центральном положении своей поэтики, Потебня предполагал проанализировать соотношение слова и произведения в широкой раме – от пословицы до романа. Из этого обширного плана он успел рассмотреть только басню (и частично пословицу) – и то только в лекционном курсе, известном нам в записи одной из слушательниц [252]; собственноручные заметки Потебни на эту тему остались необработанными («Из записок по теории словесности», с. 309–339: «Басня. Пословица»).

Басня, как и всякое художественное произведение, для Потебни не существует в том виде, в каком является на бумаге, в сборнике. Анализу подлежит не текст в собственном смысле, но прежде всего психология его восприятия, этапы восприятия его элементов, его жизнь в истории общества, восстановленная по историческим религиозным и литературным памятникам. Наблюдать факты такого рода трудно, и трудности здесь есть неустранимые, но это не исключает, настаивает Потебня, принципиальной необходимости именно такого подхода.

В общих предпосылках Потебня исходит из своей теории образа как средства создания мысли. Критикуя положение Лессинга о том, что сначала существует некое нравственное утверждение (лесть вредна), а затем к нему подыскивается соответствующий рассказ (басня о Вороне и Лисице), Потебня говорит: «В применении к языку это значило бы, что слово сначала означает целый ряд вещей, например стол вообще, или целый ряд качеств, действий; а потом, в частности, эту вещь, этот стол, это действие. Если это так, то спрашивается: откуда взялось это общее? <…> Общее возникает не иначе как из сложения многих частных, и добывание общих мыслей происходит с известными усилиями, которые бывают настолько велики, что до некоторых обобщений человечество доходило лишь в течение многих тысячелетий жизни». Если бы было так, как считал Лессинг, то «рассказчик должен бы стоять на высоте отвлечения, на той ступени, на которой стоят позднейшие собиратели» («Из лекций по теории словесности», с. 49–51). Рядом исторических примеров Потебня доказывает, что уже в древнейшие времена люди смотрели на басню не как на иллюстрацию готового и заранее данного положения, а как на способ разъяснения доказательства, т. е. на особую форму мысли. Именно этим Потебня объясняет то обстоятельство, что баснописец может делать неверные обобщения. Если бы он отталкивался от уже готового и проверенного обобщения, этого не было бы. Но создание басни – процесс мысли, а он чреват пробами-ошибками. «Басня есть средство познания, обобщения, нравоучения и как средство не может следовать за тем, что им достигается, а должно предшествовать ему, т. е. что, вообще говоря, бывает не так, что сначала берут отвлеченное положение, а затем придумывают к нему образы, а, наоборот, предшествует <…> общей истине»