Сказ о Владе-вороне - Светлана Алексеевна Кузнецова

– Первостепеннейший, – развеселился Кощей. – Зато скучать не придется. И, кстати, ты правильно догадался по сути, но не учел особенности. Например, вода мертвая неплохо так раны стягивает. Но лишь у меня или, возможно, у трупа какого в бою посеченного, для обычных живых она яд мгновенный.

Влад не хотел страх показывать, но вздрогнул.

– На тебя, как понимаю, живой источник каплю уронил, потому можешь не тревожиться, но без моего присмотра все же не лезь к дубу.

* * *

День, когда Веста невестой стала, совпал с праздником Купалы. По берегам костры зажглись, а в лесах папоротник-цвет засиял. Все веселились: и боги, и люди, и силы земли, и духи, и потусторонние создания; те, кого нечистью кликали, тем паче от них не отставали.

– Чего, девица, желаешь? – спросил Влад.

– Перышко, – ответила Веста, озорно улыбаясь.

Не посмел Влад отказать, да и не видел в том дурного, чтобы взять ее под защиту, – отдал. Кощей рядом стоял, но и слова поперек не проронил, лишь нахмурился.

– Помню слова твои, но не мог иначе, – сказал Влад опосля.

Кощей глазами сверкнул, а потом рассмеялся:

– Твои перья – тебе ими и распоряжаться.

Часть III

Глава 1

Прилетела жар-птица, махнула хвостом, осветила утро вечное ясным полднем, запела звучно. Подхватили песню прочие пичуги – и вот уже весь сад защебетал, заиграл, ожил. Влад вдохнул аромат цветов невиданных, тотчас картины перед мысленным взором навеявший: о том, что было хорошего, плохого. Только о будущем он ничего знать не хотел. Невозможно обмануть предчувствие вещей птицы: впереди не ждало ничего хорошего.

– Любуешься? – в подтверждение невеселых мыслей раздался за спиной низкий голос. – И то верно: такого в Яви не встретить, а в Нави – подавно.

– Ирий все же у нас находится, – напомнил Влад, не оборачиваясь: не хотел он сейчас видеть ни Финиста, ни наверняка сопровождавших его алконостов. – Здесь, конечно, тоже сад неплохой, но с моим миром несравним.

– Это потому, что душа у тебя черная, как перья, Ворон, – сказал Финист.

Влад повел плечом.

– Главное – душа есть, а уж какова она – судить не тебе, Сокол пестрый.

Оборачиваться не нужно: вздох, более громкий, чем обычно, и без того подтвердил, что собеседник в ярости.

«Хотя какой он, к марам с морами, собеседник? – подумал Влад и позволил коснуться губ легкой усмешке. – И двух фраз связать не в состоянии, прежде чем в драку полезть».

Пусть он и говорил, что противостояние с Финистом не первым начал и бьется с ним в словесных баталиях просто так – скуку развеять, – да только не выходило самому себе врать. И в беду он попал не без приложения пестрого пера соперника.

Влад ярился всякий раз, встречаясь с Финистом, сыпал остротами, втаптывал в грязь словесно, вышибал меч ученический из рук в потешных схватках. Да только главного не мог переменить: в небе верх не за ним будет, там лишь хитрость да проворство уберегут от когтей острых – и то ненадолго, ведь сокол не только сильнее, но и быстрее ворона. Оттого и считается он благородной птицей хищной, а Влад – падальщиком проклятым. И пусть ни разу не пробовал он ничьего мяса в обличье птичьем, злословам дела до того нет.

– Отчего же? – змеей зашипел Финист. – Могу и посудить. Али ты запрещаешь?

Влад фыркнул. Аромат цветов вдруг приторным показался до омерзения.

– Исполать, – бросил он и пошел вперед: по тропе, обещающей увести в подобие чащи.

Конечно, ее в Прави не найти, нигде не скрыться, даже если душа требует. Черная воронья душа – по мнению Финиста и многих… слишком многих. И вовсе не этого пестрого петуха Влад хотел переубедить… ну, не только его, если уж быть честным, а людей. Но вместо этого попал в беду – чем дальше, тем яснее это становилось.

Птичка коготком увязнет – всей пропасть. А Влад перья раздаривал. Кощей предупреждал, конечно, не разбрасываться ими по свету белому. Да Влад и сам видел, что люди уже не те, какими были прежде, но раздосадовался, уперся, как обычно, и решил всем назло поступить по-своему.

А теперь либо терпеть, либо к Кощею идти на поклон – неизвестно, что хуже. Не любил Влад признавать ошибки, виниться и в очередной раз соглашаться с Кощеевой правдой, но выхода иного, сколько ни думал, отыскать не сумел.

Люди. Все из-за них. Разве они требовали платы за постой с путника в стародавние времена или отказывали в помощи кому? Нет. Каждый знал, что боги по земле промеж них ходят, и старался не ударить лицом в грязь, чаял быть пусть не ровней, но рядом. К тому же, если не правян во плоти, то чудо-юд вокруг предостаточно: и злых, и добрых, и равнодушных. Ежели к самой Моревне с добром подойти, никакой подлости тебе не сделает, ну а коли к Сварогу со злом, то осерчает, да так, что мало не покажется. А теперича иное: несправедливости творить разрешалось и даже поощрялось. Чем сильнее гадость, ближнему творимая, тем больше пожертвований принесут – того, кто якобы за любовь, но через страдания. Поскольку пришедшее из далеких мест верование прямо утверждало слабость человеческую, то и вседозволенность за собой тащило неминуемо. Со слабого ведь какой спрос? Он же не помогает только из-за нее, вредит из-за нее, ворует из-за нее, душегубствует. Но так-то, в душе, хороший: в ножки перед служителем бухнется, молитву прочтет, искупление грехов якобы получит – и дальше за старое, поскольку слаб же, какой спрос с дитяти неразумного?

«А конец все равно один», – говорил Кощей, смеялся весело и зло, глядя на новопришедшую в Навь душу какого-нибудь попа, при жизни с пеной у рта отстаивавшего правдивость свою.

Некоторые винились, прощения даже пробовали просить. Только смысл? Кощей – не их выдуманный божок, за мелочи не мстит, тем паче людям. Ненавидеть и мстить кому-то – значит поднять того до своего уровня или же самому снизойти. Кощей самого себя уважать перестанет, ежели хоть раз поступит подобным образом.

Тропинка вывела к ручью сладкоголосому. Не источнику воды живой, но сладкой, утоляющей жажду любую, невзгоды и печали, продлевающей век человеческий, а божествам дарящей силу и бодрость. Только нельзя от забот бежать – Влад слишком хорошо понимал это, да и знал, что за таким обычно следует. А ему так и так несладко.

Присел он на бережок, задумался.