Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

Многие животные выражают игривое настроение расслабленно приоткрытым ртом. Рот открывают лишь слегка, а животные с клыками – не настолько, чтобы они были видны. Это поведение издавна наблюдали у самых разных млекопитающих, включая приматов, выдр, барибалов и лошадей. Но до работы Паладжи с лошадьми и собаками его изучали только во внутривидовых взаимодействиях. Ее команда обнаружила кое-что новое. Они наблюдали представителей двух видов – один из эволюционной линии хищников, другой из линии добычи, – игравших вместе. Не менее удивительным было то, что оба участника сигнализировали о своих намерениях приоткрытым ртом. Один сообщал: “Я все еще играю”, – а другой, прибегая к так называемой быстрой лицевой мимикрии, немедленно подражал ему, словно отвечая: “Знаю”. Команда Паладжи заключила: “несмотря на разницу в размерах, филогенетическую дистанцию и различия в поведенческом репертуаре”, собаки играют с лошадьми[294].

Игра прокладывает мостик через пропасть между видами. В игре каждое животное узнает способности другого. Чтобы удачно, то есть в соответствии с уязвимостями партнера, выстроить аутогандикап, каждый должен осознавать эти уязвимости. Чтобы предсказать движения игрового партнера и действовать в соответствии с этими предсказаниями, каждый должен обращаться к теории разума, понимать чужое видение и, возможно, даже ненадолго перенимать его. Когда животные играют, все эти навыки выходят на передний план легко, естественно и без сознательных усилий. Когда два животных играют вместе, каждое узнает хоть немного о том, что значит быть другим. Когда играют собака и лошадь, собака узнает, каково быть лошадью, а лошадь узнает, каково быть собакой.

Эпилог

Игра, жизнь и все прочее

Впоследнем десятилетии XIX века неоламаркистские, метафизические вопросы о природе Природы рассматривались так же, как Дарвин рассматривал вопросы о божестве – то есть за рамками научного исследования[295]. В 1910 году философ и теоретик образования Джон Дьюи заметил, что эти вопросы отживают свой век полезности, и предсказал, какой конец их ждет: “Вытеснение всего этого типа философии, несомненно, произойдет не путем строгого логического опровержения, а скорее благодаря растущему пониманию его тщетности”[296]. Догадка Дьюи попала точно в цель. Большинство ученых в наши дни стоит на твердой почве своей специальности и оставляет глобальные вопросы вроде “что все это значит?” теологии, ее более эмпирической родственнице космологии и бесконечным дебатам на ночных посиделках, которые, как заверяют меня студенты – и мне отрадно это знать, – все еще случаются. Сам я склонен к прагматизму и ложусь спать рано, но надеюсь, что природа Природы существует и однажды мы ее поймем.

Игра дает нам подсказку о природе не всей Природы, но, возможно, немалой ее части. Хотя мы не можем сказать с уверенностью, что такое игра, мы можем сказать,на что она похожа. Она похожа на естественный отбор. И игра, и естественный отбор – процессы длящиеся, с открытым финалом, бесцельные и на любой выбранной стадии зависимые от условий. В краткосрочной перспективе оба расточительны до степени сумасбродства. Оба экспериментируют, производя много бесполезных и даже вредных результатов, но иногда порождают то, что со временем оказывается выгодным и необходимым. Оба упорядочивают беспорядок, устанавливая базовые закономерности и изобретая шаблоны, которые перекраиваются и находят новые применения, но редко отбрасываются полностью. Оба создают красоту. Оба удерживают силы конкуренции и кооперации в динамическом равновесии. Оба допускают обман. И оба способны действовать без материальной формы.

Для многих биологов лучшее определение жизни – “то, что эволюционирует путем естественного отбора”. Поскольку у естественного отбора так много общего с игрой, можно с некоторым основанием утверждать, что жизнь в ее самом фундаментальном смысле игрива. Но сходство не стопроцентно. В одном важном отношении естественный отбор и игра разнятся: отбор происходит на протяжении огромных промежутков времени и потому в основном невидим, тогда как игра более чем заметна. Но поскольку характеристики длительного процесса естественного отбора очевидны в случае игры – как если бы тысячелетия спрессовались в минуты, – это различие открывает нам новый смысл. Рождается новая мысль. Возможно, нас потому так очаровывает зрелище играющих животных, что мы наблюдаем естественный отбор – а значит, и саму жизнь – в их предельно очищенной сущности.

* * *

Этологи предложили ряд определений игры, которые оказались полезными или даже ключевыми для исследований тех или иных ее форм. Однако, делая акцент на научной строгости, эти определения выглядят порой чересчур материалистическими – как если бы лист растения описывали списком его химических составляющих или радугу определяли как преломление солнечного света каплями воды в атмосфере. Хочется понять, не упускают ли чего-то эти определения. В игре явно есть что-то мистическое и трансцендентное, что-то на полпути к духовному.

“Священное и мирское” – трактат о религиозном опыте, принадлежащий перу Мирчи Элиаде, одного из самых влиятельных религиоведов XX столетия. Элиаде предполагал, что люди обществ премодерна рассматривали мир преимущественно как хаос, неподвластный их контролю, и подчас это ужасало. Однако отдельные места в том мире – определенное дерево, определенная гора – и отдельные моменты – время уборки урожая, время нарождения нового месяца – могли быть островками стабильности, дающими доступ к более глубинной реальности, в которой царил порядок. В этих местах и в эти моменты люди традиционных обществ исполняли ритуалы, дарившие передышку от хаоса мирских пространства и времени и открывавшие доступ к глубинной реальности.

Homo ludens Йохана Хёйзинги мог бы быть дополнением к “Священному и мирскому” или его своеобразным продолжением. Хёйзинга сделал наблюдение, что пространство, в котором происходит игра – будь то доска или игровое поле, – очерчено “магическим кругом”. В пределах этого круга действуют установленные правила, которым подчиняются; игроков, нарушающих эти правила, наказывают или исключают из игры; и пока длится игра, ее участники игнорируют все, что находится за пределами круга. Этот опыт, сопряженный с разграничением пространства и времени, хорошо знаком приверженцам так называемого американского досуга. Бейсбольное поле – это обычный земельный участок с границами, конечное пространство. Однако игроки и зрители могут ощущать то же самое пространство как бесконечное: линии фола простираются от домашней базы наружу и теоретически в бесконечность. Время, отводящееся на игру, тоже ограничено в мирском, обыденном смысле: она начинается в один час и заканчивается в другой. Но игроки и зрители могут ощущать это же время как растянутое или замершее и видеть, как их опыт отражается в самой игре и придает ей вес. В бейсболе не ориентируются по часам, и так как количество дополнительных иннингов в случае ничьей не ограничено, развязка может не наступить никогда, и каждая игра потенциально может продолжаться вечно.

Космологии