Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

Подобные сенсорные системы можно симулировать с помощью систем виртуальной реальности. Одна такая система позволяет людям ориентироваться в виртуальной среде, используя эхолокацию летучих мышей[279]. Это ультразвуковая система, и из-за того, что люди не способны воспринимать столь высокочастотные звуки напрямую, она конвертирует их в более низкие частоты, слышимые человеческим ухом. Примерно так работал и детектор летучих мышей, использованный Панксеппом в крысиных экспериментах. Аналогичным образом очки ночного видения конвертируют инфракрасное излучение, которое мы не видим подобно ямкоголовой змее, в видимый нам спектр[280]. Эти технологии, сколь бы они ни впечатляли, не передают нам опыт животного, а скорее переводят его на понятный нам язык. И можно с уверенностью сказать, что в подобных переводах многое теряется.

“Человеческий глаз не слыхивал, человеческое ухо не видывало”

Одно дело – знать, каково быть животным. Другое дело – описать это. В большей части шекспировской пьесы “Сон в летнюю ночь” у ткача Мотка ослиная голова вместо человеческой. Вновь приняв полностью человеческий облик, он восклицает: “Человеческий глаз не слыхивал, человеческое ухо не видывало, человеческая рука не способна вкусить, человеческий язык не способен постичь, человеческое сердце не способно выразить, что это был за сон”[281]. Синестезия Мотка – слышащие глаза, видящие уши и вкушающие руки – возможно, остаточный эффект пережитого: его ощущения все еще путаются. Но можно предполагать и то, что опыт бытия животным превосходит описательные возможности языка.

И все же немало литературных произведений пытается передать этот опыт. Среди наиболее известных – повесть Льва Толстого “Холстомер”, рассказывающая историю мерина, и роман Вирджинии Вулф “Флаш” о жизни (как ее представляла себе автор) кокер-спаниеля поэтессы Элизабет Баррет Браунинг. Из более свежих произведений – сборник “Без поводка: стихотворения, сочиненные собаками писателей” (Unleashed: Poems by Writers’ Dogs), куда входит образец творчества ирландского сеттера, емкое одностишие: “Листья – я думал, это птички”. Не все, кто предается подобным упражнениям, поэты, но многие из них одарены поэтическим воображением. Психолог Маргарет Флой Уошберн в 1921 году стала второй женщиной на посту председателя Американской психологической ассоциации. В своей книге “Ум животного: пособие по сравнительной психологии” (The Animal Mind: A Textbook of Comparative Psychology) она пытается представить, что значит быть амебой, созданием, чей ум – если его вообще можно вообразить у амебы – не обременен памятью: “Сознательные переживания амебы могут быть скорее чередой «вспышек», чем постоянным потоком. <…> Каждый момент сознания таков, словно мира не существует вне его, до него и после него”[282]. Автор более поздних исследований разума животных, в особенности Canis familiaris, – Александра Горовиц. Ее восхитительная книга “Собака от носа до хвоста: что она видит, чует и знает” описывает собачьи переживания во всей их странности и неповторимости.

Если мы признаем за животным внутренний мир и эмоции, признаем весь его умвельт, используем, где надо, вспомогательные технологии и будем поверять наше воображение критическим антропоморфизмом, мы сможем получить кое-какое представление о его внутреннем опыте. Но достаточно ли оно? Сможем ли мы по-настоящему узнать, каково быть животным? Философ Томас Нагель говорил, что нет. В этом и заключается суть его крайне популярной и широко цитируемой статьи 1974 года “Каково быть летучей мышью?”. Нагель считал, что опыт бытия летучей мыши – это сумма входных данных от ее органов чувств, и некоторые из ее сенсорных систем – вроде эхолокации – совершенно непохожи на наши, причем интерпретирует их ум, тоже совершенно непохожий на наш. Этот опыт, утверждал Нагель, отделен от нашего широкой непреодолимой пропастью. Призвав на помощь все ресурсы воображения, можно строить гипотезы, каково было бынам быть летучей мышью, но мы не способны представить, каково летучей мыши быть летучей мышью.

И все-таки можно попробовать. Чтобы узнать опыт животного изнутри, понадобится пожить, насколько это возможно, жизнью этого животного. Тот, кто это проделает или попытается проделать, будет наделен любопытством, редкостной свободой духа и смелостью[283]. А может, просто будет немного эксцентричен.

Человек, который стал козлом

Томас Твейтс – выпускник Лондонского королевского колледжа искусств, характеризующий себя как “дизайнер (больше умозрительного толка), интересующийся технологиями, наукой [и] футурологией”. Однажды, несколько лет назад, он выгуливал ирландского терьера своей племянницы. Он переживал тогда период экзистенциальной тоски, и, наблюдая за тем, как собака нюхает траву и ловит ветер, вдруг осознал, что она свободна от всех тревог, неизбывно отравляющих человеческое существование[284]. Он понял, что завидует ей.

Многим из нас приходили в голову подобные мысли. Но Твейтс, верный своей авантюрной натуре, воплотил их в жизнь. Он придумал эксперимент, в ходе которого, ведя образ жизни животного – то есть погрузившись, насколько возможно, в его опыт, – он смог бы хоть на время освободиться от экзистенциальных тревог. Прежде всего ему нужно было определиться с животным. Поначалу он выбрал слона, но после посещения шаманки в Копенгагене передумал: та посоветовала англичанину даже не пытаться стать животным, чья естественная среда столь отлична от его родной. “Она сказала, что мне лучше попробовать стать козлом, – вспоминает Твейтс. – Думаю, она была права”[285].

Твейтс подошел к этой задаче системно. Чтобы научиться воспринимать мир как козел, он принялся читать философские труды. Дочитав “Бытие и время” Мартина Хайдеггера, Твейтс решил, что ему придется отбросить когнитивные привычки, о существовании которых он прежде не подозревал. Он должен будет видеть стул, не думая о том, что на него можно сесть; видеть слово, не читая его; и видеть козу не как козу, а как другую личность. Чтобы научиться передвигаться по-козьи, он попросил мастера протезов изготовить ему насадки на конечности. Так как большую часть бодрствования козы проводят за едой, прием пищи – особенно важный аспект козлиности. И именно он представлял особенную проблему, ибо переваривать свежую траву Твейтс не умел. Пришлось пойти на компромисс. Днем он щипал ртом траву, выплевывал ее в контейнер, а вечером для удобоваримости тушил в скороварке.

Эксперимент начался – с позволения любезного и наделенного отменным чувством юмора пастуха – в козьем стаде на одной из швейцарских гор. Твейтс надел козьи протезы на руки и ноги, непромокаемую куртку и велосипедный шлем. В первое утро, когда коз перегоняли на пастбище ниже по склону, он изо всех сил старался за ними угнаться. Это было изматывающе, а из-за крутизны склона и валяющихся повсюду валунов – временами еще и страшно. Но