Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

причина. Особи одной популяции охотятся, собирают пищу и выкармливают детенышей примерно одинаково. Играющие же особи зачастую играют по-разному. Более того, новшества – новые движения или даже игры – внедряют в популяцию отдельные особи. Только одна из мартышек Бразза, за которыми наблюдала команда Петру, крутилась на 360 градусов, и только одна мартышка диана развлекалась, прыгая на месте и держа предмет над головой. Новаторством в играх собаки и тюлени, похоже, тоже обязаны отдельным особям[261]. Следовательно, всякая популяция играющих животных не просто чаще порождает новшества, чем популяция занятых серьезными делами, а чаще порождает разнотипныеновшества.

Игра сильнее прочих поведенческих форм способствует нововведениям, а в череде поколений отбор благоприятствует тем наследуемым чертам, которые позволяют животному осваивать их быстрее и легче. Новшества порождают эффект Болдуина, а эффект Болдуина ускоряет естественный отбор. Таким образом перчатка выворачивается наизнанку. Эволюция дает начало игре, а игра – точнее, животное, впервые внедрившее в игре какое-то новшество, – иногда задает направление собственной эволюции.

Глава 10

Играя в животное

Обитатели скалистых берегов шотландских Внешних Гебрид, западного побережья Ирландии и Фарерского архипелага рассказывают истории о людях-тюленях, илиселки. Один из Фарерских островов, Кальсой, выделяется центральным хребтом, который пролегает по всей его девятимильной длине и придает ему сходство с полузатопленной горной грядой. Кальсой – необычное место, и там, конечно, есть собственная история про селки.

Молодой рыбак из деревни Микладалур отправляется на бурное западное побережье, где видит, как из прибоя появляются тюлени и ползут на уступ скалы. Один тюлень начинает тереться о камни, его темная блестящая шкура раскрывается, и из нее выбирается человеческая фигура. Она встает в полный рост. Это женщина, нагая и бледная в лучах позднелетнего солнца. Другие поступают так же и раскладывают шкуры сушиться. Вскоре они начинают смеяться, петь и танцевать.

Рыбак благоразумно прячется. Он понимает, что увидел селки. Согласно легенде, сброшенная шкура связывает их с морем. Без нее девушка-селки не сможет туда вернуться, и ей придется стать женой нашедшего шкуру. Быстро, так, чтобы его не заметили, он хватает шкуру первой девушки и выжидает. Когда солнце склоняется к горизонту и воздух остужается, селки заканчивают свое веселье. Та первая девушка не находит своей шкуры и начинает плакать. Другие утешают ее, но знают – как и она, – что ей не суждено вернуться домой вместе с ними. Они медленно натягивают свои шкуры и одна за другой соскальзывают с уступа в волны. И вот девушка остается одна на камнях, нагая и дрожащая. Рыбак застенчиво приближается к ней. Свернутая шкура у него под мышкой, но он предлагает селки свое пальто. Она принимает его.

Проходят годы. Рыбак и его жена сносно живут в браке. Каждый день он приносит домой нераспроданный остаток улова. Она готовит, штопает одежду, подметает их домик и делает все, что ожидается от жены рыбака. Но они мало разговаривают, не смеются и не поют. Он замечает, что иногда, прервав домашние труды, она долгими минутами глядит на море. Рыбак держит ее шкуру запертой в сундуке и ключ носит с собой. Но однажды утром, выходя в море, он отвлекается на другие мысли – может, о скудном вчерашнем улове, слухах насчет шторма или тратах на починку лодки. Лишь отплыв на мили от берега, он вспоминает, что забыл дома ключ. Рыбак возвращается и видит, что сундук пуст. Он пересекает остров, зная, что найдет на западном берегу. Там, на скалистом уступе, где они впервые встретились, лежит аккуратно сложенная одежда жены.

Рыбак ест и спит в одиночестве. Он не находит утешения. Вскоре он начинает видеть в море врага, и им частично овладевает безумие. Он убивает тюленей, резвящихся на скалах, не зная, которые из них селки – а возможно, ему все равно. Он не может знать, что его жена нашла себе мужа-селки и родила детей-селки. Однажды, не ведая об этом, он убивает ее мужа и двух сыновей. Она клянется отомстить рыбаку и накладывает проклятие на него и всех мужчин Микладалура. Один погибнет в море, другой – упав с утеса, затем третий, четвертый, и так до тех пор, пока не умрет столько, что, взявшись за руки, они опояшут весь остров.

В редкой культуре не встретишь истории о людях, принимающих облик животных: скинволкеры у индейцев навахо, превращающиеся в медведей, мезоамериканские шаманы, принимающие обличье ягуаров, и – возможно, самые знаменитые – восточноевропейские мужчины и женщины, оборачивающиеся волками. Всех этих персонажей мифологи называюттериантропами – от греческого therion (“зверь”) и anthropos (“человек”). Истории обратных метаморфоз – когда животное становится человеком – вероятно, распространены не менее, и во многих из них, как в легендах о селки, преображенное животное становится женой человека. В Корее, например, традиционен мотив жены-улитки, в Японии и России – жены-лягушки. Как и в историях о териантропах, превращение неизбежно оказывается неполным: сущность жены упрямо остается животной. Это одна из причин, по которым истории с женой-животным редко заканчиваются счастливо, а многие завершаются насилием. Однако насилие, венчающее историю о кальсойской селки, шокирует своими масштабами. Как, наверное, и утрата, породившая его.

Можно представить себе рыбака в тот момент, когда он находит ее одежду. Он глядит, как волны разбиваются о скалы внизу, глядит на бескрайнее, залитое лучами вечернего солнца море, на его серую поверхность, испещренную белым. Он знает, что под ней скрыт мир намного обширнее его собственного. В отличие от его острова, он безграничен. Так что, возможно, рыбак позволяет себе представить иную концовку. Благодаря удаче или волшебству он находит тюленью шкуру, надевает ее и соскальзывает с уступа в волны. Где-то в этом огромном океане он находит ее. Они мирятся. Она показывает ему свой мир и его секреты, и со временем он познает его, как свой собственный.

Но это лишь мечта о том, чего он никогда не узнает и чего никогда не обретет. И это он тоже теряет.

Детский вопрос

Вероятно, люди пытаются представить себе, каково быть животным – или каково животному быть животным, – с тех пор, как существуют люди и животные. Это как будто естественное упражнение воображения, в особенности детского. Ребенок, наблюдающий, как ныряет тюлень, как воробей скачет на ветках, как золотая рыбка тычется в стекло аквариума, склонен спрашивать, каково быть тюленем, воробьем или золотой рыбкой. Это фундаментальный вопрос, и, как многие фундаментальные вопросы, он часто остается без ответа. Детям отвечают не прямо, а исподволь меняя тему, или не отвечают вовсе.Ты не