Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

или очередная красная мартышка занимается паркуром. Однако их удивило, когда одна мартышка Бразза повернулась на четвереньках на 360 градусов, а мартышка диана подняла над головой предмет и запрыгала на месте. Обе обезьяны играли не так, как все остальные в их группах, их игра была исключительной, своеобразной и новаторской. Если тот детеныш гориллы изменил правила старой, устоявшейся игры – действуя, по выражению Пеллисов, как “нарушитель темы”, – то мартышки изобретали новые игры с нуля – “играли с игрой”.

Откуда у приматов такая изобретательность? Можно предположить, что ее обеспечивает их мозг. Мозг у приматов значительно крупнее, чем у большинства других млекопитающих, как в абсолютных показателях, так и относительно массы тела. Обычно отряды млекопитающих с крупным мозгом склонны играть больше, а игривее всех человек. Но в пределах более мелких таксонов – таких как семейства внутри отряда – это правило не работает. Пеллисы подозревают, что изобретательность приматов связана не столько с параметрами их мозга, сколько с их практиками выращивания потомства. Эти практики лучше всего показать на примере поведения лори – небольшого древесного ночного примата, обитающего в лесах Шри-Ланки, Индии и Юго-Восточной Азии.

Лори играют

Самка лори обычно рожает по одному детенышу, изредка по два. По вечерам она смазывает его аллергенной слюной – токсином, отпугивающим хищников. Затем она старается спрятать его там, где, по ее мнению, он будет в безопасности, и удаляется покормиться в ночи. Детеныш подолгу остается в одиночестве, и с ним иногда играет лишь мать. Современные лори происходят от далекого предка, линия которого ветвилась многократно, в конце концов дав начало всем ныне живущим приматам, включая человекообразных, мартышковых и нас. Приматологи полагают, что свойственная этому предку игра матери с детенышем сохранилась в почти неизменном виде у нынешних лори. Она могла сохраниться и в других линиях приматов. Матери-гориллы, например, не только выкармливают, защищают, обнимают и чистят своих детенышей. Они с ними играют: раскачивают их, делают “ку-ку” и, как свидетельствуют многие восторженные человеческие наблюдатели, приобщают их к кинетическим радостям игры в “самолет”. Лежа на спине, мать поднимает детеныша на вытянутой вверх ноге – одной ступней она подпирает ему грудь, а другой удерживает его за ногу и мягко направляет.

Большинство млекопитающих впервые участвуют в продолжительных играх уже подростками, кооперируясь с другими детенышами. Но гориллы, как и многие приматы, получают своего рода дошкольное игровое образование во младенчестве, узнавая от матерей, каково это, когда тебя толкают, тыкают в разные части твоего тела и лишают равновесия. Детеныш выходит из младенчества и начинает играть со сверстниками уже подготовленным к тому, чтобы оценивать нюансы и, что важнее всего, экспериментировать и изобретать.

Изобретательность игр приматов – “игра с игрой” – всего лишь одна ниточка в масштабном повествовании об игре животных. Ее, наверное, можно сравнить с ниткой на внутренней стороне перчатки. Вы тянете за нее и обнаруживаете, что она не свободна и не отрывается. Вы продолжаете тянуть, пока не замечаете, что совершенно ненамеренно вывернули перчатку наизнанку. Так, возможно, обстоит дело и с новшествами в игре. Ниточка – это новшество, а перчатка – не что иное, как центральный элемент теории, лежащей в основе наших знаний обо всем живом на Земле, то есть естественный отбор. Ряд этологов, включая тех, о ком мы уже говорили, считает, что изобретательная игра может быть для животного средством обретения какой-то степени контроля над собственной эволюцией.

Гипотезы (и споры) об эволюции

Во второй половине XIX столетия многие ученые, если не большинство, признавали, что в ходе истории Земли организмы развивались и диверсифицировались. Но как именно это происходило, вызывало немалые споры: существовало четыре или пять основных школ, каждая из которых отстаивала собственную гипотезу. Ортогенетики полагали, что законы развития и внутренние силы организмов ведут эволюцию в строго предопределенных направлениях. Мутационисты утверждали, что эволюция по большей части представляет собой продукт мутаций, порождающих новые формы или виды одномоментно. В наши дни наиболее памятны две группы: ламаркисты, полагавшие, что приобретенные признаки могут наследоваться, и дарвинисты, считавшие, что виды эволюционируют потому, что организмы, лучше приспособленные к своей среде, с большей вероятностью выживают и оставляют больше потомства.

Дебаты никогда не утихали надолго. По мере того как появлялись новые данные, а старые оказывались дискредитированы, некоторые меняли свою позицию. Гарвардский ботаник Эйса Грей (стремившийся примирить естественный отбор с христианством и считавший Бога источником всех эволюционных изменений) сравнил сами дебаты с естественным отбором. Они, по его словам, были частью процесса, “посредством которого взгляды, наиболее подкрепляемые фактами, будут развиваться и проверяться, <…> слабейшие будут истребляться, <…> а в долгосрочной перспективе выживут лишь сильнейшие”[236].

В довершение всех сложностей, названия этих школ менялись со временем и различались в разных местах. Так как сам Дарвин допускал эволюцию по Ламарку, он, строго говоря, не был дарвинистом. Среди тех, кто считал себя дарвинистами, были Альфред Рассел Уоллес, чье независимое открытие принципа естественного отбора побудило Дарвина опубликовать “Происхождение видов…” раньше запланированного срока; английский биолог Томас Генри Гексли, самый преданный и ярый защитник Дарвина; и Чарльз Лайель, автор труда “Основные начала геологии, или Новейшие изменения земли и ее обитателей” (1830), откуда Дарвин извлек необходимое для его теории представление об обширных геологических эпохах. Дарвинисты разнились во взглядах на некоторые аспекты естественного отбора, представленные в “Происхождении видов…” и его продолжении – “Происхождении человека…” (1871). Лайель, к примеру, считал, что высшие способности человека – продукт божественного вмешательства; он не мог, согласно его знаменитому высказыванию, “докатиться до орангутана”[237]. Но все они считали естественный отбор основным двигателем эволюции.

В наши дни на теорию естественного отбора много ссылаются, но столь часто не понимают ее, что она заслуживает краткого пересказа.

Естественный отбор

Теория вытекает из двух наблюдений, которые воспринимаются как самоочевидные. Первое: так как особей того или иного вида рождается больше, чем позволяют ресурсы, они должны за эти ресурсы конкурировать. Второе: признаки особи передаются от родителей к потомству, и некоторые из этих признаков отличаются от родительских. Хотя отличия в большинстве своем малозначительны, а иные вредны, некоторые дают преимущество. Особь с полезными отличиями “более приспособлена”, то есть лучше адаптирована к своей среде и потому с большей вероятностью, чем те, у кого таких отличий нет, проживет достаточно долго, чтобы оставить потомство. Если такая особь размножится, она может передать свой полезный признак потомкам. У части из них к унаследованному могут добавиться новые полезные признаки, и уже вместе они передадутся новому поколению. И так далее из поколения в