Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

поколение. Выражаясь словами Дарвина, “вариации, сколь угодно слабые и происходящие от какой угодно причины, если только они сколько-нибудь полезны для особей данного вида, <…> будут способствовать сохранению таких особей и обычно унаследуются их потомством”[238].

Описанный Дарвином процесс сегодня признается если не единственным, то главным двигателем эволюции[239]. Однако в 1896-м, в год, когда Гроос опубликовал “Игру животных”, почти через 40 лет после выхода “Происхождения видов…”, конечное торжество теории вовсе не было предрешено. По наблюдению Грооса, “сама концепция эволюции со временем набирает силу и уверенность, но, что касается конкретно дарвинизма, внимательное ухо улавливает нотку декадентского легкомыслия”[240].

Неоламаркисты

Несмотря на все аргументы в пользу естественного отбора, которые могли собрать дарвинисты (и сам Дарвин), не менее убедительными казались конкурирующие теории эволюции и соответствующие школы. Возможно, самой внушительной и заметной среди них была неформальная общность тех, кто называл себя неоламаркистами – по имени французского натуралиста Жан-Батиста Ламарка. Ламарк был деистом, верившим, что Бог заложил божественный план при сотворении мира и с тех пор в события не вмешивался. В своей книге 1809 года “Философия зоологии” Ламарк предположил, что этот план приводит в действие эволюция – процесс, который он считал однозначно прогрессивным: организмы со временем продвигаются вверх по метафорической лестнице фил, и формы их все больше усложняются – от червей к моллюскам и позвоночным. Его теория также утверждала, что организмы приспосабливаются к различным средам и становятся более разнообразными, развивая адаптации за время своей жизни и передавая эти адаптации потомству. В знаменитом примере Ламарка жираф, пытаясь дотянуться до листьев на верхних ветках деревьев, вытягивает шею и передние ноги, приобретая так признаки – удлиненные шею и ноги, – которые наследуют его потомки. Дарвинисты сказали бы, что популяция жирафов на протяжении многих поколений демонстрировала разные вариации, из которых лишь часть была полезной. Среди полезных вариаций оказались длинные шея и передние ноги, и в последующих поколениях число особей с ними росло.

Из многих современных учебников вытекает, что утверждения Ламарка и неоламаркистов не подкрепляются или почти не подкрепляются фактами. Подобный пересказ истории утоляет нашу жажду простоты, но он, увы, неверен. Пробелы в ископаемой летописи указывают на быстрые изменения, соответствующие ламаркистскому характеру эволюции и во многом противоречащие дарвинистскому постепенному накоплению изменений[241]. Учебники склонны выставлять неоламаркистов наивными. Это весьма далеко от истины. В их числе были ученые с прекрасной научной репутацией: американский палеонтолог Эдвард Дринкер Коуп, британский ботаник Джордж Хенслоу и немецкий зоолог Теодор Эймер. Толику поддержки их позиции оказал и сам Дарвин. В “Происхождении видов…” он отмечал: “Кроме того, я убежден, что Естественный Отбор был самым важным, но не единственным средством модификации”[242], и хотя Дарвин вносил основательные исправления в каждое из пяти последующих изданий, он неизменно включал туда примеры, допускающие наследование приобретенных признаков и их утраты (“бескрылое состояние столь многочисленных мадейрских жуков”)[243].

В последние десятилетия XIX века неоламаркисты на каждый довод дарвинистов могли привести собственный довод, на каждый пример – контрпример. Однако в их теории, как им было хорошо известно, недоставало важного элемента. Она не раскрывала, какими способами наследуются приобретенные признаки. В 1893-м немецкий биолог Август Вейсман объявил, что такого способа нет и не может быть[244]. У сложных многоклеточных организмов, говорил Вейсман, два типа клеток – половые и соматические. Половые клетки могут передавать наследственную информацию потомству, но они не могут приобретать признаки. Соматические клетки способны приобретать признаки, но они не могут передавать наследственную информацию потомству. Более того, так называемый вейсмановский барьер – скорее даже пропасть, чем стена, – мешает соматическим клеткам передавать приобретенные ими признаки (или информацию об этих признаках) половым клеткам. Вейсмановский барьер означал, что сложный многоклеточный организм не способен передавать приобретенные при жизни признаки своему потомству или наследовать от своих родителей приобретенные при их жизни признаки[245].

Природа Природы

Хотя труды Вейсмана в целом признавали авторитетными, неоламаркисты сопротивлялись его выводу не только потому, что он отвергал их убеждение в наследовании приобретенных признаков, но и потому, что угрожал всей концепции природы, на которой основывалась их теория. В середине XIX века ряд ученых, выдвигавших гипотезы об эволюции, придерживался мнения, что ею управляет Бог собственноручно. Однако к 1890-м большинство сходилось на том, что никакие научные исследования – даже с привлечением всех ресурсов гипотез, экспериментов и анализа – не могут установить существование, а тем паче природу Бога. Однако, если наука была не в состоянии познать Творца, многие ожидали, что она все же постигнет Замысел Творения. И неоламаркистская теория эволюции, и теории дарвинистов, мутационистов и ортогенетиков имели под собой какую-то метафизическую подоплеку – набор верований и предустановок об этом Замысле, о том, что мы могли бы назвать природой Природы.

Дарвиновские представления о природе Природы обретали форму постепенно, по мере того, как он собирал данные и упорядочивал мысли, которые в конечном итоге вылились в “Происхождение видов…”. Дарвин называл эту книгу “одним длинным аргументом”[246]. И сама по себе поразительное достижение, она открывает нам достижения окружающего мира, включая инстинкт строительства сот у пчел, флору Новой Зеландии, доплывающие до коралловых островов семена и внезапное вымирание трилобитов. На последних страницах, словно добравшись до вершины горы, Дарвин останавливается для передышки и обозревания открывшихся горизонтов. Словно впервые осознав это, он отмечает: “Есть величие в этом воззрении…”[247],[248]. Большинство соглашалось. Но неоламаркистам такого рода величие не нравилось. Теория Дарвина нервировала их по двум причинам. Одна состояла в том, что, по собственным словам Дарвина, описанная им эволюция не подразумевала “неизбежного прогрессивного развития”[249], а носила чисто преходящий характер, отвечая на условия конкретного места и времени. Столь же тревожил неоламаркистов и следовавший отсюда вывод о детерминистичности природы. Отдельное животное – скажем, представитель нашего собственного вида – может считать, будто обладает свободной волей, будто его мысли и действия независимы – или хотя бы могут быть независимы – от внешних сил. Естественный отбор подразумевал иное – что все его мысли, как глубокие, так и банальные, и все его действия, как эффективные, так и неэффективные, в конечном итоге диктуются и формируются нуждами выживания и размножения, и только ими.

В последнем десятилетии XIX века один натуралист предложил скромную оговорку и пояснение к теории Дарвина. Он предположил, что естественный отбор не противоречит свободе воли – по крайней мере, противоречит не всегда.

Органический отбор Болдуина

Английский перевод “Игры животных” Грооса под редакцией, с предисловием и приложением американского ученого Джеймса