Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

могли бы вовсе не выбирать нового поведения. В этом случае учиться и подражать было бы нечему. Так как поведенческая пластичность не давала бы преимущества, ей не благоприятствовал бы естественный отбор, и в последующих поколениях в среднем не появлялось бы больше особей с ней, чем без нее. Численность капуцинов и кроликов не повысилась бы или даже упала. Делая выбор (или не делая его), капуцин и кролик задают курс эволюции своего потомства.

С точки зрения общей картины – концепции природы Природы – органический отбор Болдуина и неоламаркистская эволюция пересекаются. Неоламаркистская теория считала прогресс и свободу воли неотъемлемыми характеристиками эволюции всех организмов, а теория органического отбора – важными игроками в определенных случаях[253]. Хотя некоторые натуралисты обозначили органический отбор как компромисс между дарвинистами и неоламаркистами, на самом деле это было не так. Хотя эта теория соответствовала неоламаркистским предпочтениям, в рамках которых природный мир шел по пути прогресса и допускал свободу воли, механизмом эволюции, к которому она апеллировала, был естественный отбор. В своей основе теория органического отбора была целиком и полностью дарвинистской[254].

В 1908 году Болдуин, преподававший в Университете Джонса Хопкинса, оказался в центре скандала (или потенциального скандала) и был вынужден уволиться[255]. Обвинения против него весьма туманны, зато совершенно ясно, что область психологии в свои младенческие годы лишилась одного из самых оригинальных голосов. С женой и двумя дочерьми Болдуин перебрался в Париж, где продолжал писать и публиковаться. Но так как он делал это с запятнанной репутацией и не имел отношения ни к одной научной организации, немалую долю его последующих работ упустили из виду и даже прежней уделяли меньше внимания. В 1942-м на гипотезу органического отбора ссылался Джулиан Хаксли в своей синтетической теории эволюции, объединившей естественный отбор и менделевскую наследственность[256], но по большей части ее игнорировали. Она вновь привлекла внимание только в 1953-м – почти через 60 лет после того, как была сформулирована, – когда в одной из статей журнала Evolution к органическому отбору применили термин “эффект Болдуина”, используемый и поныне[257]. В 1980-е исследователи человеческих когнитивных способностей и обучаемости учитывали эффект Болдуина в своих работах, но эволюционные психологи и теоретики продолжали чураться его. Они считали, что он крайне редок или вовсе не существует и в любом случае не заслуживает особого внимания. Однако в первом десятилетии нашего века ученые обнаружили, что птицы обучаются таким видам поведения, которые не только позволяют им значительно увеличить свой ареал и численность, но и порождают изменения одного наследственного признака.

Серые юнко обитают в горных местностях Калифорнии и иногда зимуют на южном побережье штата – в краях с более мягким, средиземноморским климатом. В начале 1980-х с наступлением весны не все из них вернулись в горы, найдя себе постоянное место жительства в кампусе Калифорнийского университета в Сан-Диего. В 2004 году исследователи Памела Йе и Тревор Прайс обнаружили, что сезон размножения у этих юнко продолжительнее, чем у их горных собратьев: если горные юнко давали по два выводка, то обитатели кампуса успевали вывести птенцов четырежды. Так поведенческая гибкость – или выбор – юнко, оставшихся у побережья на весь год, была вознаграждена увеличением популяции.

Эта популяция претерпела и физическое изменение. В схватках за территорию и в брачном ритуале самец юнко поднимает и раскрывает веером хвост, демонстрируя белые перья; самки этого вида, как установлено, предпочитают самцов, у которых в хвосте больше белого. За несколько поколений в хвостах самцов существенно поубавилось белых перьев. Йе и Прайс объяснили это изменение тем, что из-за удлинившегося сезона размножения родительский вклад стал важнее конкуренции за самок. Самки, способные произвести много потомства за сезон, чаще предпочитали спариваться не с обладателями броских хвостовых перьев, а с самцами, показавшими себя умелыми добытчиками для первого выводка[258]. Как следствие, пары с самцами, у которых было меньше белых хвостовых перьев, стали производить больше потомства, и от поколения к поколению хвосты в популяции становились все менее белыми[259]. Так выбор юнко, решивших насовсем поселиться у побережья Южной Калифорнии, привел к удлинению сезона размножения, а это, в свою очередь, изменило наследуемый физический признак.

Многие современные ученые, и в первую очередь теоретик эволюции Дэниел Деннетт, рассматривают эффект Болдуина как убедительно доказанный и значимый.

Эффект Болдуина и любовь к музыке

Эффект Болдуина мог сыграть роль и в нашей собственной эволюции – моей и вашей. Музыковед Петр Подлипняк подозревает, что этот эффект может объяснить развитиемузыкальности – способности распознавать, запоминать и исполнять музыку. Музыкальность дает явные адаптивные преимущества: она способствует укреплению связи между матерью и младенцем, групповой консолидации и сексуальной привлекательности. Это она подарила нам колыбельные, фанаток рок-звезд и гимны школьных команд.

Но что это такое? Ведь любое музыкальное произведение – продукт породившей его культуры. Регги, например, вырос из ска и других ямайских вариаций на тему калипсо и ритм-энд-блюза. Однако музыкальность выходит за рамки культуры. Это позволяет исполнителю регги, впервые услышав польку, распознать ее не как простой шум, а, по выражению Подлипняка, как “синтаксически организованную структуру, основанную на высотных классах и ритмических единицах, отмеряемых в соответствии с музыкальным пульсом”[260]. Тот факт, что музыкальность свойственна всем людям, указывает на ее обусловленность работой особых нейронных сетей. Если это так, замечает Подлипняк, то любое музыкальное произведение после создания начинает существовать отдельно и независимо от своего создателя и всех нас. Затем оно возвращается к нам и стимулирует развитие определенного участка нашей нервной системы. Создавая музыку, мы, возможно, ненамеренно, но вполне эффективно направляем нашу собственную эволюцию.

Перчатка наизнанку

А что же с эффектом Болдуина применительно к игре? Любопытно, но только в 2001 году этологи соотнесли то, что не догадались соотнести Гроос и Болдуин. Мы уже знакомы с ними: это Спинка, Ньюберри и Бекофф. В той же самой статье, где они предложили на роль важного адаптивного преимущества игры подготовку к неожиданному, эффект Болдуина связали с игрой.

Животное, занятое функциональным поведением – таким как добывание пищи, – сосредоточено на конкретных задачах, и пока эти задачи не выполнены, оно игнорирует отвлекающие факторы или сопротивляется им. И уж точно не предается аутогандикапу. Играющее животное, напротив, обращает внимание на помехи и отвлекающие факторы и даже радуется им и потому с гораздо большей вероятностью будет совершать нетипичные и новаторские действия, чем животное при функциональном поведении. Поскольку как раз такие действия запускают эффект Болдуина, команда Спинки считает, что с большей вероятностью он возникнет в ходе игры, чем любого другого занятия.

Этому есть и другая