Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

тюлень, не воробей и не золотая рыбка. Подумай о чем-нибудь другом. Но, похоже, некоторые дети все же выбирают думать об этом. Когда на конференции в 1991 году этологов спрашивали, почему они решили изучать то или иное животное, большинство ответило, что они хотели знать, каково это – быть тем самым животным[262].

Дополнение к Тинбергену

Вспомним, что вслед за Тинбергеном Бургхардт и Пеллисы утверждали, что для полного понимания игры животного надо учитывать ее адаптивные преимущества, развитие на протяжении жизни особи, физические характеристики животного, позволяющие играть, и эволюционную историю игры. Ко всему этому Бургхардт добавил, что, если мы хотим до конца понять игру животного, нам необходимо знать, как это животное ее ощущает[263]. То есть нам понадобится ответить на детский вопрос. Поэтому, из уважения к решимости детей, позже ставших этологами, ради аргументации и в духе непредвзятого (и игривого) исследования, давайте представим, что узнать, каково быть животным, можно.

Как допускал сам Бургхардт, это знание дастся не без труда. Это будет отступление от – и даже бунт против – вековых представлений, согласно которым любая попытка понять внутренние переживания животных окажется тщетной по той простой причине, что и понимать-то там особо нечего. Некоторые влиятельные философы и богословы – святой Амвросий и блаженный Августин в IV–V веках, святой Фома Аквинский в XIII – утверждали, что животные отличаются от людей отсутствием двух атрибутов. Первым была способность к логическому рассуждению. В этом они следовали за Аристотелем, определявшим человека как “разумное животное”, а значит, всех остальных относившим к неразумным. Вторым атрибутом, скорее метафизическим и основанным на Священном Писании, была душа. Эти атрибуты рассматривались как взаимосвязанные: разумность определяла душу[264].

Мы с вами можем догадаться, что овца, убегающая от волка, действует инстинктивно, но этим философам была неведома концепция инстинкта. Отказывая овце в рассудке, они считали ее неспособной вывести из предыдущего опыта умозаключение, что волк опасен. Некоторые объясняли – точнее, пытались объяснить – поведение овцы, изобретая атрибут, который походил на разум, но разумом не был: овца убегает, потому что она улавливает смертоносные намерения волка чем-то вроде шестого чувства с названиемestimativa[265].

В XVII веке французский философ Рене Декарт предположил, что разум существует независимо от материальной вселенной и служит средством, связывающим людей с разумом Бога. Животные не обладают такой связью и потому представляют собой автоматы без души и рассудка – то есть существа неразумные. С этим согласились не все. Шотландский философ Дэвид Юм возразил, что подобные идеи опираются на априорные суждения, оторваны от повседневного опыта и уделяют мало внимания тому, каковы животные на самом деле. В 1739 году он отверг эти идеи, заявив: “Ни одна истина не кажется мне более очевидной, чем та, что не только люди, но и животные обладают способностью мышления и рассудка”. И продолжил, метя риторической шпилькой прямо в Декарта: “Аргументы в пользу этого настолько ясны, что не могут ускользнуть от самого тупого и невежественного человека”[266].

К концу XIX века юмовская позиция здравого смысла была уже широко распространена. Эдвард Томпсон в 1851-м выражал убежденность в том, что животные обладают “внутренним чувством, аналогичным душевной способности”[267]. Поскольку так много естествоиспытателей считало, что животные обладают умом и внутренними переживаниями, Дарвин в 1871 году объявил вопрос решенным: “Мне кажется теперь вполне доказанным, что человек и высшие животные, в особенности приматы, имеют <…> одинаковые чувства, побуждения и ощущения; у всех одинаковые страсти, привязанности и эмоции – даже самые сложные, такие как ревность, подозрительность, соревнование, благодарность и великодушие. <…> Они любопытны и <…> обладают, хотя и в различной степени, способностями к подражанию, вниманию, рассуждению и выбору; обладают памятью, воображением, ассоциацией представлений и разумом”[268]. В своей работе “О выражении эмоций у человека и у животных” (1872) он зашел еще дальше, пространно доказывая, что поведение многих животных можно понять, только признав за ними мысли и чувства.

Книга, прослеживающая эволюцию последних, стала бы логичным продолжением “Происхождения человека…” и “О выражении эмоций…”, но к концу 1870-х интересы Дарвина сместились на то, что станет его последней книгой – “Образование почвенного слоя дождевыми червями и наблюдения над их образом жизни”. Свои идеи и заметки по эволюции ума животных он вверил другому человеку – своему коллеге и протеже, англо-канадскому натуралисту Джорджу Роменсу.

Джордж Роменс и особы с неизвестными именами

Как и Дарвин, Роменс считал, что существует “не только физиологическая, но и психологическая непрерывность, простирающаяся по всей длине и ширине животного царства”[269], и взялся за труд, который мог бы эту непрерывность продемонстрировать. Он начал собирать сообщения корреспондентов из разных уголков мира, планируя использовать только те, что исходили от известных и уважаемых натуралистов или людей, которым натуралисты доверяли. Но вскоре он обнаружил, что к теме разума животных подходить с подобной строгостью непросто. Эмпирических проверок практически не было, а вот интригующих баек хватало. И самые интригующие из них исходили от непрофессионалов – или, по выражению самого Роменса, от “особ с именами более или менее неизвестными”[270]. Роменс подозревал, что некоторые из этих рассказов имели реальную ценность, и боялся, отвергнув их, упустить что-то важное. Поэтому он принял своеобразный редакторский стандарт. Из самых любопытных сообщений он отбирал лишь те, что описывали поведение “особо выделяющееся и безошибочно узнаваемое”, при этом описания должны были выглядеть во всех отношениях точными и непредвзятыми и подтверждаться похожими сообщениями.

Как результат, его книга 1882 года “Ум животных” изобилует анекдотическими свидетельствами: о мстительном павиане, о скрывающем кражу слоне, о пиратствующих птицах и о хранящих супружескую верность лебедях. Завораживающие истории следуют одна за другой, оставляя читателя ошеломленным, ведь в большинстве своем они убедительны, взяты из сочинений уважаемых натуралистов времен Роменса или подтверждены этологами позже. И все-таки многие его современники критиковали книгу – не потому, что находили свидетельства в ней сомнительными, а потому, что считали метод их сбора близоруким. Роменс как будто не подумал о той очевидной возможности, что его источники сообщали только о тех видах поведения, которые с высокой вероятностью свидетельствовали об уме, и игнорировали все остальные. Кроме того, он не привел частоту встречаемости наиболее примечательных проявлений и тем самым позволил допустить, что они редки или даже уникальны.

Недостатки работы Роменса – рассказы, представленные как доказательства, и общее отсутствие строгости – были бичом многих научных областей. Но существовала еще одна досадная проблема, уникальная для этологии. В 1890-е многие натуралисты обеспокоились тем, что часть их коллег – включая Роменса – приписывает животным человеческие