Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

качества, тем самым демонстрируя установку и практику, получившую названиеантропоморфизм. Этот термин был однозначно уничижительным и подразумевал скрытую критику антропоморфиста как приверженца ненаучных взглядов.

Казус Умного Ганса

Опасности приписывания животным человеческих качеств и необходимость строгости в поведенческих исследованиях вскоре проявятся со всей наглядностью не только для ученых, но и для широкой общественности, поскольку вопрос этот выходил за рамки академического. Часть той самой общественности особенно сильно интересовалась представлениями с участием орловского рысака по кличке Умный Ганс. В начале 1890-х Ганс выступал на выставках в Берлине. Топая копытом или кивая головой, он отвечал на вопросы дрессировщика и публики. Казалось, что он умеет решать математические задачи, понимает немецкий и читает музыкальные ноты. Некоторые представители узкого круга ученых, интересующихся интеллектом лошадей, подозревали, что все это лишь ловкость рук и копыт. Они были не одиноки. Народный интерес к представлениям Умного Ганса был столь велик, что немецкий образовательный совет назначил для расследования этого феномена комиссию в составе психолога, двух школьных учителей, циркового антрепренера, двух зоологов и дрессировщика лошадей. Понаблюдав за выступлениями Ганса, комиссия не обнаружила мошенничества и заключила, что конь действительно проявляет интеллект. Их свидетельство убедило многих. Но не всех.

Оскар Пфунгст, студент Психологического института при Берлинском университете, сохранял скепсис. С позволения и при участии Вильгельма фон Остина, хозяина и дрессировщика Ганса, Пфунгст провел собственную серию тестов. Он обнаружил, что конь способен правильно отвечать на вопросы только тогда, когда ответ известен спрашивающему, и только тогда, когда фон Остин или спрашивающие находятся в поле зрения Ганса. Пфунгст заметил, что спрашивающие и дрессировщик, дожидаясь ответа Ганса, стояли довольно напряженно, но как только он приходил к правильному ответу, бессознательно расслаблялись. Пфунгст понял, что спрашивающие и фон Остин неумышленно дают коню подсказку, на которую он реагирует[271]. Этот эпизод стал поучительной историей для тех, кто некритически воспринимал байки о поведении животных, а метод наблюдений Пфунгста, с его строгостью и вниманием к деталям, послужил прекрасным образцом дизайна эксперимента.

Казус Умного Ганса показал, что изучение поведения животных нуждалось в руководящем принципе. В 1894-м психолог Конви Ллойд-Морган предложил такой: “Ни в коем случае мы не можем интерпретировать действие как результат применения высшей психической способности, если это действие может быть проинтерпретировано как результат применения способности, которая находится ниже по психологической шкале”[272]. Если среди объяснений поведения животных можно выбирать, следует предпочесть простейшее. Иными словами, Морган применил бритву Оккама к неопрятно разросшимся гипотезам в этой области. Со временем его принцип войдет в широкое употребление под названием канон Моргана.

Методологический бихевиоризм

Однако антропоморфизм мышления оказалось не так легко уничтожить, и он продолжал досаждать нарождающейся исследовательской дисциплине. Гроос в 1898 году критиковал один из своих источников как “испорченный стремлением очеловечивать действия животных”[273]. В качестве коррективы некоторые ученые ограничили свое поле зрения стимулами и поведением, которые можно наблюдать, – такая практика получила название методологический бихевиоризм. У нее были свои достоинства. Она упрощала и проясняла исследовательские методы, позволяла количественно выразить результаты и помогала исключить влияние на них личных мыслей и чувств ученых. Всю первую половину XX века этим подходом пользовалось немало исследователей поведения животных. Но во второй половине столетия некоторые из них стали все отчетливее сознавать, что он не вполне справляется с научной задачей. Методологический бихевиоризм не мог объяснить всего богатства и сложности поведения животных.

В книге 1976 года “Вопрос сознания у животных” (The Question of Animal Awareness) зоолог Дональд Гриффин апеллировал к накапливающимся данным неврологических и поведенческих исследований, обнаруживающим у животных и сознание, и самосознание. Он укорял научную культуру за нежелание считаться с этими свидетельствами. По его мнению, ученые, отрицающие сознание животных, не признают за животными определенных качеств только потому, что эти качества свойственны людям. Их установка – помеха научному прогрессу, во всех отношениях столь же ограниченная и ненаучная, как приписывание животным человеческих качеств. Гриффин назвал ее ментофобией. Если бы упрек прозвучал из уст не столь именитого ученого, его, возможно, проигнорировали бы. Но Гриффин был первооткрывателем эхолокации у летучих мышей. За это и прочие достижения его признавали и уважали. Его книга убедила многих в необходимости переосмыслить проблему и вскоре вдохновила на развитие новой области – когнитивной этологии, изучающей психические состояния животных на основе их взаимодействий с окружающей средой.

Тем не менее методологический бихевиоризм отвергли не полностью. Даже в конце XX века весьма уважаемый учебник рекомендовал: “Можно посоветовать изучать поведение животных, а не доискиваться до лежащих в его основе эмоций”[274]. До сих пор живо сопротивление признанию за животными внутреннего мира и попыткам изучать этот мир. Это наследие коренится в философии и богословии – а следовательно, и в культурных традициях – Западной Европы. Но другие культуры больше уважают животных и их внутренний мир и не признают существенных различий между их умами и нашим. Так, буддисты верят, что человеческая душа может возродиться в теле животного. То, что это верование составляет одну из основ японской культуры, возможно, помогло одному из ее представителей – экологу и антропологу Киндзи Иманиси – обнаружить внутривидовые культурные различия у приматов[275]. Когда Иманиси впервые обнародовал свое открытие, некоторые приматологи сочли его подозрительным. Причина, по словам приматолога Франса де Вааля, крылась в том, что они все еще находились в плену западноевропейской традиции, того рода мышления, который он назвал антропоотрицанием.

Золотая середина Бургхардта

Когда произошла переоценка идеи, что у поведения животных и человека могут быть общие корни – представления, долго слывшего ересью, – переоценке подверглась и значимость случайных, анекдотических свидетельств. К 1990-м Бургхардт, долго их критиковавший, пришел к убеждению, что они полезны, а то и незаменимы, в исследованиях игр животных. На то было несколько причин. Во-первых, при взвешенном использовании такие свидетельства помогают прояснить качественные данные, которые в противном случае могут затеряться среди графиков и диаграмм. Во-вторых, даже если единичное сообщение о, скажем, обмане у приматов едва ли значимо, подборку подобных сообщений уже можно подвергнуть строгому количественному анализу. (Эта практика уже доказала свою эффективность. Канадский биолог и специалист по сравнительной психологии Луи Лефевр заинтересовался новаторством у птиц, сведения о котором были преимущественно анекдотическими. Он просмотрел архивы журналов по поведению и экологии птиц за 75 лет. Поиск по словам “новый” и “необычный” привел к обнаружению примерно 2300 примеров новаторского поведения у сотен видов[276].) В-третьих, даже если единичное сообщение само по себе незначимо, оно может обратить внимание специалистов на поведение, которое они иначе проигнорировали бы. И в-четвертых, зачастую это единственные доступные