Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

через несколько дней он адаптировался к местности и к своим жвачным товарищам. Об одной козе Твейтс говорил: “Когда она перебирается на другой травянистый участок, я бреду за ней”. Она тоже проявляла к нему дружелюбие: “И так же, когда перемещаюсь я, она следует за мной”[286].

Барсук, выдра, лисица, олень и стриж

Еще одну попытку пережить опыт животности недавно предпринял британский ветеринар, писатель и иногда обитатель барсучьих нор Чарльз Фостер. Его мотивы были прямо противоположны мотивам Твейтса. Если Твейтс пытался убежать от человеческих переживаний, Фостер стремился проникнуть в переживания животные[287]. В своей фееричной книге “Быть зверем” (Being a Beast) Фостер рассказывает о череде попыток понять опыт выдры, городской лисицы, благородного оленя, черного стрижа и барсука. Как и Твейтс, Фостер подошел к этой задаче с собственным логическим построением. Он рассудил так: раз мы животные общественные и, как большинство общественных животных, обладаем развитой теорией разума, то мы необычайно хорошо подготовлены для того, чтобы представить себе чужое видение мира, даже если оно не человеческое. Затем он подумал, что внутренний опыт любого животного обычно представлен не столько совокупной информацией, поступающей от его органов чувств, сколько той ее частью, на которую животное обращает внимание. Исследование позволило бы Фостеру узнать, что это за часть.

Фостер понимал, что барсук живет в мире запахов, а его собственное обоняние может быть слабым в сравнении с барсучьим. Он тренировал рецепторы, обнюхивая грязное белье своих детей, пока не научился различать, кто что носил. Позже, когда он ползал в высокой траве сельских районов Уэльса, его тренировки были вознаграждены. Он улавливал “цитрусовый запах мочи полевок, бегавших в траве; слабую морскую ноту следа слизняка – как у скального бассейна зимой; источаемый лягушкой аромат молотого лаврового листа; пыльный запах жабы; резкий мускус ласки; приглушенный мускус выдры”[288]. Фостер замечал, что холодным сухим утром запахи льнут к земле вблизи своих источников, а с разогреванием воздуха днем они поднимаются и растекаются. Он сделал вывод, что для барсука запахи имеют форму. Дерево в теплый день представляет собой “спиралевидный пахучий вихрь, затягивающий пыль внутрь кроны”, в холодный же это “небольшая кочка терпкого лишайника с нечетко выраженной вытяжной трубой”[289]. Он питался тем же, чем и барсуки, и вскоре сделался знатоком кольчатых червей, отмечающим у некоторых из них затхлый привкус разложения и опилок, а у других – долгое минеральное послевкусие при разжевывании.

Поскольку барсуки – преимущественно ночные животные, Фостер занимался своей обонятельно-вкусовой деятельностью в основном по ночам, а днем в сопровождении своего отважного и услужливого восьмилетнего сына спал в импровизированной барсучьей норе – траншее, выкопанной на склоне холма. Фостер хорошо понимал, что проект его донкихотский, несколько безумный и, возможно, обреченный на провал. Рассказывает он о нем не без юмора. Как-то вечером его друг Берт, чей экскаватор помог с рытьем траншеи, принес им пирожки с рыбой. Фостер принял пирожки, заверив сына, Берта и воображаемого укоряющего читателя, что ни один барсук в здравом уме не отказался бы от пирожков, а значит, аутентичность эксперимента не пострадала. Тем не менее беспокоивший Берта осадок вины побудил его дать Фостеру шанс вернуть утраченную барсучью добросовестность: он предложил спустить на Фостера собак или попытаться сбить его грузовиком.

В качестве человеческого поведения затеи Твейтса и Фостера необычны. Как нам их классифицировать? Первое, что приходит на ум, – исследовательское поведение. Но это не совсем так. Исследовательское поведение отвечает сиюминутным нуждам выживания или долгосрочным нуждам размножения, и у него есть внятные конечные точки. Твейтс и Фостер не стремились удовлетворить ни сиюминутных, ни долгосрочных потребностей, и хотя Твейтс пребывал в козлиной ипостаси шесть дней подряд, а опыты Фостера по переживанию разных животностей продолжались с перерывами на протяжении нескольких лет, ни у того, ни у другого не было предопределенного финала. Их поведение, однако, отвечало бургхардтовскому определению игры: оно было нефункционально, добровольно, характеризовалось повторяющимися, но не одинаковыми действиями, производимыми субъектами в сытости, здравии и безопасности. Более того, раз Твейтс и Фостер ставили себя в невыгодное и даже опасное положение, их проекты подразумевали аутогандикап – особенность, которую Спинка и его коллеги считают ключевой для многих игр. Можно высказать догадку, что причина такого поведения была в сущности той же, по которой щенки прыгают в снег, а красные мартышки занимаются паркуром: это интересно и увлекательно. Можно даже отважиться предположить, что причина, по которой естественный отбор благоприятствовал их поведению, та же, по которой он благоприятствовал поведению щенков и мартышек: оно позволяет осваивать что-то новое.

Чему же научились Твейтс и Фостер? Твейтс, по его словам, обнаружил, что “наш способ мировосприятия одновременно постоянен и гибок”[290]. Он неизменно воспринимал стул как предмет, на котором сидят. Но, ковыляя на четвереньках, он не мог пользоваться руками, и поэтому рот стал для него “интерфейсом взаимодействия с окружающим миром”[291]. На Фостера снизошло не одно глобальное откровение, а много мелких. Например, копаясь однажды вечером в мусоре на востоке Лондона (необходимая составляющая опыта городской лисицы), он увидел практически в каждом доме переулка мерцание телеэкранов. Для Фостера – или, вернее, Фостера в образе лиса – люди в этих домах не ведали своего места: они, безусловно, жили, но жили как бы нигде. Подлинными жителями района, подумал он, были лисицы. Они знали, что “под крыльцом дома 17A – мышиное гнездо, а на кедровой террасе дома 29Б поселились шмели”[292]. Когда Фостеру что-то не удавалось, он учился смирению. Чтобы понять стрижа, он развивал в себе внимание к воздушным потокам и изучал маршруты полетов. Но это знание давало лишь намек на то, что значит быть стрижом. Во время миграций эти птицы летят без остановки до 300 дней и ночей над открытым океаном – подвиг, а значит, и переживание за гранью человеческого воображения. Что касается перевоплощения в стрижа, Фостер писал: “С тем же успехом я мог бы попытаться стать Богом”[293].

Межвидовые игры

Элизабетта Паладжи, профессор Пизанского университета, интересовалась прежде всего межвидовыми играми. Вместе со своей научной группой она изучала видеозаписи игр собак с лошадьми, где они дразнили друг друга, несильно кусали, отбегали и вновь возвращались дразнить. Коллектив обнаружил, что в подобных взаимодействиях оба вида использовали аутогандикап: животные трясли головами и перекатывались на спину. Что примечательно, аутогандикап был у каждого свой. Каждая сторона сдерживалась, умеряя свои преимущества и подстраиваясь под партнера: собаки прикусывали, но не кусали, а лошади, обладая преимуществом в росте, опускали голову и плечи, а порой и