Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

Марка Болдуина вышел в 1898-м, через два года после немецкого оригинала. Именно благодаря предисловию Болдуина слово “упражнение” (practice) стало ассоциироваться с гипотезой Грооса[250]. Благодаря влиянию и репутации Болдуина это словоупотребление быстро вошло в обиход. Для Грооса это была наилучшая рекомендация из возможных. Впоследствии болдуиновскую теорию “поэтапного” (step-wise) когнитивного развития (гласящую, что ребенок осваивает виды поведения, проходя через дискретные, четко различимые стадии) примет швейцарский психолог Жан Пиаже и разовьет ее в то, что ныне известно как его теория стадий интеллектуального развития (операциональная теория). Но даже в 1898-м, когда Болдуину было лишь 37 – возраст, когда многие еще только ищут свой путь в науке, – он уже считался авторитетом в нарождающихся областях психологии развития и эволюционной психологии. Он был председателем Американской психологической ассоциации, написал несколько книг на разные темы, участвовал в основании журнала Psychological Review и создал первые лаборатории экспериментальной психологии: одну – в Университете Торонто, а другую – в Принстонском, где занимал профессорскую должность.

По словам одного биографа, Болдуин был человеком с “довольно колючим характером, <…> самонадеянным [и] весьма склонным к полемике”[251]. Однако в предисловии Болдуина к труду Грооса ничего такого не просматривается. Это обычное предисловие с кратким пересказом книги по главам и финальной похвалой. Гроос в долгу не остался. Его книга включала целое приложение, написанное Болдуином, и содержала ссылки на его работу. Несомненно, оба были глубоко погружены в интересы друг друга, помогая друг другу разбираться в аспектах поведения человека и животных и их роли в инстинкте, подражании и, что самое главное, в эволюции.

Болдуин ни в грош не ставил неоламаркизм. Он называл эту теорию спекулятивной и отмечал, что нет никаких данных в пользу передачи или наследования признаков, приобретенных животным в течение жизни, как не существует и мыслимого механизма, с помощью которого могла бы действовать эволюция по Ламарку[252]. Дарвиновская теория Болдуину казалась убедительной – он даже был ее приверженцем, – но его не устраивало, что она непременно исключает прогресс и свободу воли. В 1896-м он заявил, что существуют – должны существовать – примеры, в которых животное способно освобождаться от сил естественного отбора и, что еще удивительнее, в какой-то степени управлять ими.

Он развил эту гипотезу в предисловии к “Игре животных”. (В ходе этакой конвергентной эволюции мысли еще двое ученых, американский палеонтолог Генри Фейрфилд Осборн и британский этолог Конви Ллойд Морган, в том же году предложили фактически ту же самую идею независимо друг от друга и от Болдуина.) Болдуин назвал этот процессорганическим отбором.

Предположим, мы присутствуем при зарождении какого-то вида поведения, ныне распространенного у двух животных. В колонии капуцинов мы наблюдаем, как одна обезьяна разбивает орехи двумя камнями, используя их как молоток и наковальню. Предположим также, что в популяции флоридских кроликов мы наблюдаем одного кролика, который спасается от хищника, бегая зигзагами, так что хищникам, неспособным столь же быстро менять направление, трудно за ним угнаться. Оба вида поведения представляют собой то, что неоламаркисты называли приобретенными признаками (в данном случае они поведенческие, а не физические), Болдуин – адаптивными модификациями, а современные генетики зовут фенотипами. Далее мы прерываем наблюдение за капуцинами и кроликами, а возобновив его лишь после смены нескольких их поколений, обнаруживаем, что все капуцины в колонии раскалывают орехи на каменных наковальнях каменными молотками и все кролики в популяции удирают от хищников зигзагами. Более того, мы замечаем, что численность и капуцинов, и кроликов повысилась.

Что произошло?

Оба вида поведения явно давали адаптивное преимущество: одно обеспечивало капуцинам доступ к еде, второе мешало кроликам самим стать едой. Мы не знаем, как первый капуцин научился колоть орехи камнями или как первый кролик научился бегать зигзагами, но для наших целей это не важно. Важно то, что в обоих случаях мы имеем дело со сложным поведением, которое вряд ли наследуется. Допустим, что оно и впрямь не наследуется. Если за разрастание популяции обоих видов отвечает лишь естественный отбор, то отдельные особи должны были приобрести это поведение методом проб и ошибок, а естественный отбор благоприятствовал физическим или поведенческим чертам, позволяющим освоить это поведение. Если такое поведение осваивают и имитируют еще и другие, оно распространяется быстрее. При любом из этих сценариев (или их сочетании) рост численности потребовал бы смены множества поколений и обошелся бы дорого, так как в каждом поколении многие особи, если не большинство, неспособные освоить такое поведение, выбраковывались бы.

Давайте теперь перемотаем назад и на этот раз проиграем то же самое эволюционное развитие, но при участии болдуиновского органического отбора. Во-первых, нужно учесть, что капуцины и кролики не рождаются равными. Некоторые обладают наследственными характеристиками, благодаря которым им легче учиться и подражать, чем другим. Эти характеристики могут быть физическими, вроде специализированных нейронных сетей, или поведенческими, вроде подражательного инстинкта. Предположим, что такая характеристика – поведенческая гибкость, или пластичность, и что ее обеспечивают определенные нейронные сети. Будем также исходить из того, что структура этих сетей наследуется. Это будет означать, что наследующие ее капуцины и кролики в среднем быстрее и легче обучаются новым видам поведения и поэтому – опять же в среднем – выживают и размножаются с большей вероятностью. В каждом следующем поколении пластичность будет встречаться у все большего числа особей. А еще она будет повышаться, так что – тоже в среднем – особи, осваивающие новые виды поведения, смогут делать это легче и быстрее.

Возникает вопрос: происходил ли естественный отбор в пользу повышенной пластичности и нейронных сетей, обеспечивающих вторую последовательность событий? Да, конечно. Но – и здесь выходит на сцену органический отбор – его направление задавали другие формы отбора: то, что первый капуцин выбрал такую технику раскалывания орехов, и то, что первый кролик выбрал такой способ убегать. Органический отбор, следовательно, можно рассматривать как вариант естественного отбора, и в некоторых отношениях вариант значительно усовершенствованный. Он ускоряет эволюцию и повышает ее эффективность: меньше поколений требуется для закрепления полезных адаптаций и гораздо меньше особей выбраковывается.

Некоторые животные (иногда) могут направлять собственную эволюцию

В отличие от естественного отбора, органический отбор Болдуина подразумевает настоящий, буквальный отбор: отбирающий (в нашем случае капуцин или кролик) делает выбор. Капуцин мог бы выбрать другой способ вскрывать орехи, а кролик – другой способ убегать от хищника, и в обоих случаях эти способы могли бы давать адаптивные преимущества. Альтернативное поведение животные с большей пластичностью тоже перенимали бы легче и быстрее, что тоже привело бы к росту численности популяции. “Ничего из вышеперечисленного” тоже вариант выбора: и капуцин, и кролик