Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

слишком проста, поведение слишком шаблонно. Подобные представления были обоснованы выдающимися энтомологами Бертом Хёлльдоблером и Эдвардом О. Уилсоном. В своем фундаментальном исследовании 1990 года “Муравьи” (The Ants) они писали: “У муравьев или прочих общественных насекомых неизвестно поведение, которое можно истолковать как игру или какую-либо социальную практику, близкую поведению млекопитающих”[228].

Но есть же пчелы. Вот уже десятилетия известно, что пчелы работают коллективно и используют символический язык “виляющего” танца, с помощью которого сообщают о местонахождении пищи. Позже мы узнали, что эти насекомые способны следовать сложным правилам, выделять закономерности и различать формы и цвета. Стало известно, что пчелы обладают рудиментарными математическими способностями: они умеют считать.

В 2022 году ученые из Лондонского университета королевы Марии провели серию экспериментов, чтобы проверить, играют ли шмели[229]. Они предложили 45 шмелям выбор: на одной площадке насекомые могли искать пищу, а другая была усыпана деревянными шариками размером с самого шмеля. За 18 дней зафиксировали 910 случаев, когда шмели катали шарики. Одни делали это однократно, другие повторяли более 40 раз в день. Рассмотрев возможности, что такое поведение могло относиться к поиску пищи, уборке или спариванию, команда отмела все эти варианты как невероятные и пришла к выводу, что оно может быть только игрой. Как отметили ученые, оно соответствовало Бургхардтовым критериям: было нефункционально, добровольно, представлено повторяющимися, но не одинаковыми движениями и проявлялось тогда, когда шмели были сыты, здоровы и в безопасности. Более того, они нашли дополнительное подтверждение своему выводу – поведение шмелей напоминало игру млекопитающих двумя чертами: самцы играли больше, чем самки, а молодые шмели – больше, чем старые.

Всего открыто и описано свыше миллиона видов насекомых, и все данные указывают на то, что общее количество видов насекомых на планете гораздо больше. Однако работа исследователей из Лондонского университета королевы Марии – одна из немногих серьезных попыток выявить игру у насекомых[230]. Мы крайне мало знаем о насекомых вообще и их поведении в частности, но едва ли из этого следует, что насекомые не играют.

Как зарождалась игра?

Игра могла возникнуть независимо во множестве эволюционных линий, за долгую историю жизни на Земле появляясь в разные моменты эволюции многих видов. Или, наоборот, могла возникнуть единожды и многократно ветвилась по типам и классам.

В эдиакарский период, 543 миллиона лет назад, материковая масса на Земле была пустынна. Все живое обитало в океанах. Морское дно покрывала пленка микробов, а животных представляли в основном губки и медлительные черви. Жизнь текла мирно и неторопливо. Никто не передвигался быстро, а большинство живых существ вообще не двигалось. Около 541 миллиона лет назад этот долгий период покоя завершился такой резкой и обширной диверсификацией форм жизни, что она получила названиекембрийского взрыва. Теперь океан кишел жизнью. Там были трилобиты, тысячи видов. Плеченогие с раковинами, как у двустворчатых моллюсков. Черви с перистыми жабрами. Существа вроде многоножек с фасеточными глазами. Обтекаемые, похожие на угрей, быстро плавающие хищники – предки рыб, – способные хватать добычу зубастыми челюстями. И головоногие, включая существо с почти шестиметровой конической раковиной и мускулистой головой с отходящими от нее щупальцами.

У многих из этих животных была нервная система с головным мозгом, и некоторые могли достичь уровня сложности, необходимого для игры. Мы не знаем и, вероятно, никогда не узнаем, какое животное первым начало играть. Тем не менее соблазнительно, а может, и полезно представить его себе. Возможно, это былаMyllokunmingia, представитель типа хордовых, живший в нижнекембрийское время, около 518 миллионов лет назад. Палеонтологи нашли лишь один экземпляр в отложениях в китайской провинции Юньнань. У особей размером с гуппи был хрящевой скелет, четко выделенная голова и туловище со спинным плавником типа паруса – все эти особенности указывают на то, что они свободно плавали. Если миллокунмингия играла, можно с полным основанием считать, что ее игра была самого зачаточного вида, первичным процессом, порожденным “избытком метаболической энергии” – не более чем дерганьем и извиванием.

А может, первым играющим животным был представитель типа моллюсков. Ископаемые остатки подобного существа обнаружили на полуострове Авалон в Ньюфаундленде. Этот вероятный предок современных наутилусов жил 522 миллиона лет назад. Как и наутилус, он не плавал активно, а регулировал собственную плавучесть, меняя объем жидкости в своей длинной конической раковине, разделенной на камеры[231]. Как и у миллокунмингии, его игры могли быть незатейливыми: возможно, он просто позволял нести себя легкому течению или поднимался в восходящем потоке воды.

Подобно тому, как можно представить себе множество животных в роли первых игроков, можно представить себе и множество эволюционных путей возникновения и диверсификации игры. Она могла зародиться однократно в кембрийский период, когда сложились подходящие условия, и далее ветвиться, исчезая в одних линиях и вновь появляясь в других. Или же она могла зарождаться независимо во множестве эволюционных линий и в одних оставаться на уровне первичного игрового процесса, а в других развиваться до вторичного либо третичного с его бесчисленными проявлениями: “игрой в мяч” у осьминогов, игровыми схватками у кенгуру, перебрасыванием еды у луней и сладкозвучными трелями у лесных дроздов.

Кладограмма всех игр

Вспомним условия, которые, по гипотезе Бургхардта, позволяют животному играть: достаток метаболической энергии, комфортное существование без стресса, потребность в стимуляции, продолжительное детство, поведенческая гибкость и разнообразный репертуар поведения. Бургхардт полагает, что они могут служить основой для предсказания, играет ли тот или иной вид животных. При соблюдении их всех животное будет играть; при соблюдении лишь части или полном несоблюдении животное играть не будет. Так как эти условия представлены в той или иной степени, причем более выраженные компенсируют менее выраженные, можно рассматривать их как набор плавных регуляторов с изменяемыми параметрами. Пока среднее всех параметров попадает в определенный диапазон, условия, позволяющие играть, выполняются.

Можно протестировать эту гипотезу на разных ветвях филогенетического древа. У одних видов мы обнаружим игру, как и предсказывает наша гипотеза, и это будет ее подтверждением. У других видов, возможно, игра будет предсказана, но не обнаружится, или наоборот – как у осьминогов – обнаружится, хотя и не была предсказана.

В действительности, если бы мы в поисках игры у животных руководствовались только условиями Бургхардта, мы упустили бы из виду осьминогов. Большинство из них живет лишь три-четыре года и продолжительного детства лишено. Откуда же тогда они берут время, чтобы научиться играть? Ответ Бургхардта прост: долгожительство – понятие относительное. Он отмечает: “Для короткоживущего вида, который размножается трижды в год, следует произвести калибровку его периода развития относительно вида, который размножается лишь раз в два года”[232].

Условия для игры, которых нет у осьминогов, могут компенсироваться