Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

Изобретая игровые движения, животное не начинает с нуля, а заимствует их из других форм поведения и адаптирует для игры. Такое животное обладает поведенческой гибкостью, и чем больше у него форм поведения, тем больше в его распоряжении возможностей для адаптации. Значит, у играющего животного, скорее всего, велика поведенческая гибкость и широк поведенческий репертуар.

Поиски под фонарем и не только

Бургхардтов список условий помогает нам строить догадки, какие животные играют, какие не играют и почему. Например, при прочих равных животное с интенсивным метаболизмом и обильным питанием будет играть с большей вероятностью, чем животное с вялым метаболизмом и скудным рационом. Так как и у млекопитающих, и у птиц аэробный метаболизм, позволяющий им действовать энергично, и тем и другим свойственна родительская забота, неудивительно, что при всех их различиях представители обоих классов играют. Этот список также позволяет нам проводить более тонкие разграничения, чтобы предсказывать не только способность к играм, но и уровень их сложности. Предполагая у играющего животного, к примеру, долгое детство, можно предсказать, что у крыс, детский период которых вдвое больше мышиного, игры будут намного сложнее. Так оно и есть.

Но прочие условия редко бывают равными, и Бургхардт не считал свой список исчерпывающим. Если руководствоваться только им и искать игры лишь у животных с такими параметрами, мы уподобимся персонажу анекдота, искавшему ключи именно под фонарем, “потому что тут светло”. Если, к примеру, мы ограничим свои поиски теплокровными животными с интенсивным метаболизмом, мы упустим из виду черепах.

Досуг пресмыкающихся

Прогуливаясь по берегу реки, я иногда замечаю нечто похожее на деревяшку, а затем понимаю, что это коробчатая черепаха, сидящая совершенно неподвижно. Дожидаясь, пока она пошевелится, любой подумает, что представители этого вида – а возможно, и рептилии вообще – попросту слишком необщительны, нелюбопытны и медлительны, чтобы играть.

На протяжении большей части XX века этологи придерживались аналогичных взглядов и считали игру прерогативой млекопитающих[214]. То, что напоминало игру у других таксонов, отметалось как ошибки инстинктов или фрагменты процессов развития. Подобный скептицизм можно понять. В конце концов, рептилии холоднокровны (экто- или пойкилотермны) и у них нет высокого уровня метаболизма, который Бургхардт считает необходимым для игры. Но у современных пресмыкающихся общие предки с мелкими двуногими динозаврами, давшими начало птицам. Многие эволюционные биологи утверждают, что традиционные филогенетические категории вообще следует переклассифицировать и переименовать: птиц на самом деле правильнее относить к рептилиям, а коробчатых черепах – наряду с крокодилами, ящерицами и их родичами – называть нептичьими рептилиями.

Часть рептилий располагает некоторыми из условий, по мнению Бургхардта, позволяющим играть птицам: обильным и питательным рационом, продолжительной родительской заботой и разнообразным поведенческим репертуаром. Хотя большинство рептилий холоднокровны, некоторые способны на какое-то время прилично разгонять метаболизм – например, согревшись на солнце. Учитывая все это и зная, что существуют тысячи видов рептилий – крокодилы, аллигаторы и гавиалы, морские и наземные черепахи, змеи, ящерицы и безногие ящерицы, – можно предположить, что хотя бы некоторые из них играют. Многие этологи это подозревали, но мало кто проверял.

Одна из причин в том, что распознать игру у рептилий так же трудно, как отыскать ключи в темноте. Одиночную игру легко зафиксировать у животных типа упомянутого раньше резвящегося пони, сложнее – у птиц и еще труднее – у рептилий, животных, чьи движения медлительны и строго дозированы, а порывы энтузиазма весьма сдержанны, если вообще случаются. И это проблема. Этологи, ищущие игру у рептилий, должны давать волю воображению, чтобы распознать ее там, где она есть, но не слишком увлекаться, чтобы не усмотреть ее там, где ее нет. Им нужно недвусмысленное и четкое определение, и многие пользуются тем, что предложил Бургхардт, а мы ввели в главе 1 и применили к сновидениям в главе 7. По Бургхардту, игра – это поведение, которое нефункционально, добровольно, представлено повторяющимися, но разнящимися движениями и возможно у сытого, здорового и находящегося в безопасности животного[215].

Единичные сообщения о поведении рептилий отвечают этому определению, причем есть примеры из каждой традиционной категории игры. Ручная лесная черепаха съезжала в воду по доске, затем медленно взбиралась на доску и съезжала снова. Молодая черепаха логгерхед исполняла водный вариант жонглирования на манер серебристых чаек: она плавала под поверхностью воды, выпускала полуплавучее пластиковое кольцо в восходящий водный поток, ловила его и отпускала снова. Особенно примечателен рассказ об игре черепахи, жившей в одном аквариуме с акулой-нянькой. Иногда черепаха слегка прикусывала акулу за хвост. Когда та уплывала, черепаха несколько мгновений держалась за ее хвост, видимо, наслаждаясь бесплатным катанием[216].

Несколько строгих исследований досуга у пресмыкающихся проводили на черепахах. В одной работе Бургхардт с двумя коллегами задействовал внушительного обитателя Национального зоопарка (Вашингтон) – африканского трионикса, мягкотелую черепаху весом около 27 килограммов[217]. Исследователи не могли утверждать, что черепаха предавалась одиночной игре, но отметили следующее: она часто плавала не ради того, чтобы куда-то приплыть, а как будто ради самого процесса. Так как водные черепахи добывают себе пищу собирательством и демонстрируют исследовательское поведение, команда ожидала, что их испытуемая охотно займется предметной игрой. Для побуждения к ней черепахе дали несколько предметов, которые, по замыслу ученых, она могла бы счесть игрушками: баскетбольный мяч, большие палки и обруч из резинового шланга. Черепаха толкала, кусала, жевала мяч и палки и всячески манипулировала ими, а иногда проплывала сквозь обруч. Подобно осьминогам 7 и 8 – предположительно игривым головоногим из опытов Мэзер и Андерсена, – черепаха как будто не просто изучала объекты, а пыталась узнать, что можно с ними сделать. Бургхардт и коллеги заключили, что это поведение можно считать предметной игрой. Черепаха вступала и в социальную игру, только не с сородичами (возможно, потому, что их рядом не было), а с ухаживавшим за ней человеком. Черепаха тыкала носом, царапала когтями и кусала шланг для наполнения аквариума. Когда смотритель тянул шланг, конец которого держала во рту черепаха, она, словно играя в перетягивание каната, еще крепче вцеплялась в шланг и отплывала назад.

Игривый комодский варан

Бургхардт исследовал игру и другого одинокого обитателя зоопарка – самки комодского варана, которую смотрители назвали Кракен[218],[219] – подходящее имя для представительницы вида, чьи особи весят больше 130 килограммов и достигают трехметровой длины, а питаются козами, кабанами и оленями[220]. Несмотря на всю свою свирепость, вараны играют. Как и черепаха, Кракен толкала и кусала различные предметы, в том числе метательную тарелку и кроссовку, и это, по-видимому,