Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

У большинства птиц и млекопитающих чередуются две фазы сна. Одна из них – это быстрый сон. Он характеризуется нерегулярным дыханием и сердцебиением, периодическими подергиваниями мышц, сниженным мышечным тонусом, повышенной температурой мозга и (почему он и называется быстрым) быстрыми движениями глаз под сомкнутыми веками. Другая – медленный сон, при котором температура мозга снижена, а дыхание и сердцебиение медленнее и регулярнее, чем при бодрствовании. Коллектив Спинки предполагает, что, когда впервые появились две фазы сна, они давали специфическое адаптивное преимущество: возможно, это было поддержание нужной температуры мозга, или обработка воспоминаний, или стимуляция развития мозга. Каково бы оно ни было, Спинка с коллегами убежден в его весомости, коль скоро сон до сих пор существует. Более того, сон обрел разнообразие. Диапазон типов сна, которые встречаются у современных животных – включая лошадей, северных дурукули и фрегатов, – свидетельствует о том, что с момента возникновения первого адаптивного преимущества у сна появилось множество других.

Млекопитающие и птицы – не единственные спящие животные. Большинство животных переживает состояние, которое консенсусное мнение нейробиологов определяет как сон. Рептилии, рыбы и даже насекомые демонстрируют признаки сна: “неподвижность, специфическую позу спящего [и] снижение восприимчивости”[191] вкупе с пониженной активностью мозга на ЭЭ-грамме. Хотя фазы быстрого и медленного сна переживают, похоже, только млекопитающие и птицы, нейробиологи обнаружили их возможные аналоги – два состояния сна – у некоторых рептилий и рыб. Однако спят не только позвоночные: судя по всему, это делают плодовые мушки, медоносные пчелы, раки и, что поразительнее всего, медузы. Последний случай особенно удивителен, так как сон контролируется центральной нервной системой, а у медуз ее нет. Но все же у них есть нейроны, и медузы, возможно, спят, потому что их нейроны переживают циклические периоды пониженной активности. Если у сонного царства есть внешние границы, трудно определить, где они пролегают. Даже у растений есть циркадные ритмы.

Широкий спектр форм сна, развившихся с момента его появления, предполагает столь же широкий спектр адаптивных преимуществ. Одним из них – у животных с достаточно сложным мозгом – могут быть сновидения[192]. Сновидения, как отмечено в определении Балкли, напрямую не помогают животному выживать или размножаться. Подобно игре и сну, они откровенно невыгодны: в лучшем случае это неблагоразумная трата времени и энергии, в худшем – непосредственная опасность. И все же раз многие животные видят сны, эволюционные биологи настойчиво ищут их адаптивные преимущества, выдвигая множество догадок. Так как легче всего изучать человеческие сновидения, им и посвящено большинство исследований.

Адаптивное преимущество сновидений

Одна из самых признаваемых в наше время концепций –теория моделирования опасности (угроз), выдвинутая в 2000 году финским нейроученым Антти Ревонсуо[193]. Она напоминает гипотезу Грооса (“игра как тренировка”) и ее вариации, постулируя, что адаптивное преимущество снов с пугающими элементами – например, со сценами нападения на нас или преследования – состоит в имитации возможных угроз из реальной жизни и в тренировке когнитивных механизмов для их улавливания и избегания.

Другая концепция сновидений –теория социального моделирования, объясняющая некоторые сновидения как “иммерсивную пространственно-временную имитацию”. Или, выражаясь словами одной статьи, “имитацию человеческой социальной реальности, моделирующую социальные навыки, связи, взаимодействия и сети отношений, в которые мы вступаем при бодрствовании”[194]. Это тоже звучит знакомо, но в приложении к игре, так как напоминает гипотезу укрепления социальных связей с ее вариациями, гласящую, что игра способствует росту социальной компетентности, умению договариваться, навыкам социальной оценки и манипуляции.

Сновидения как подготовка к неожиданному

Поскольку игровая теория сновидений, предложенная Балкли, раскрывает адаптивные преимущества снов, связанных как с угрозами, так и с разными социальными ситуациями, она более универсальна, чем теории моделирования опасности и социального моделирования. Гипотеза подготовки к неожиданному Спинки и его коллег, описывающая адаптивные преимущества игры, может объяснять еще больше. Вспомним: коллектив Спинки полагает, что животным нравятся неожиданности, и если неожиданности им не встречаются, некоторые животные создают их себе сами. Мы, люди, создаем собственные неожиданности в сновидениях. В сновидении мы можем открыть дверь и изумиться тому, что окажется за ней. Дверь и то, что за ней скрывается, создано нами – или, вернее, нашим бессознательным. В подобном сне мы одновременно удивляем и удивляемся.

Вспомним еще: Спинка и его коллеги предположили, что важнейшая особенность игры – аутогандикап. И он, безусловно, есть во многих сновидениях. Сон актера или студента о своей неподготовленности не заканчивается ее осознанием. Напротив, зачастую сновидение с нее только начинается. Оно может продолжаться: во сне нам приходится выйти на сцену или приступить к сдаче экзамена.

Если сны и вправду служат репетицией непредвиденных обстоятельств нашей реальной жизни, возникает вопрос, почему так много сновидений имеет так мало общего с этой самой жизнью. Какова практическая польза от воспроизведения детского воспоминания о месте, куда нам не суждено вернуться, или от встречи с давно умершим человеком? Что мы можем сказать о других снах, не имеющих вообще ничего общего с нашим реальным существованием, прошлым или настоящим? Снах, столь причудливых и столь решительно сюрреалистичных, что невозможно даже представить такой случайности, к которой они могли бы готовить?

Сновидения, игра и творчество

Возможно, некоторые сны все же не репетиции. Возможно, они – продукты ума, освобожденного от ограничений реальности и потому способного к свободному исследованию и воображению. В сновидениях, говорит нейроученый Мэттью Уолкер[195], “мы больше не связаны ограничением видеть самые типичные и явные связи между единицами памяти”, и освобожденный таким образом “мозг сильно тяготеет к поискам самых отдаленных, неочевидных связей между блоками информации”[196]. В сновидениях нас тянет к абстракциям, новизне и гиперассоциативности. Мы в них, можно сказать, более игривы.

Эта игривость не пропадает при пробуждении. Испытуемые, разбуженные в фазе быстрого сна (то есть, вероятно, во время сновидения) решают словесные головоломки быстрее, чем в состоянии полного бодрствования, обдумывая их явно меньше и больше полагаясь на интуицию. Как раз при пробуждении Яака Панксеппа осенила догадка, что крысиный “щебет” – это смех. (Кстати, именно Панксепп предположил, что и в игре, и в сновидениях могут работать одни и те же нейронные пути.)[197] Что, если эта мысль зародилась в сновидении? Если так, то ей место в списке бесчисленных примеров бессознательного вдохновения. Полу Маккартни, например, приснилась мелодия Yesterday[198].

А как насчет сновидений и творчества у животных? Есть данные, что один биологический род находит вдохновение в сновидениях почти так же, как басист из Ливерпуля. Зебровые амадины в сновидениях поют. Одно исследование показало, что, когда эти птицы спят, их