Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

“Собачий вальс”? А как насчет шалашников, чьи постройки так искусно изготовлены, что первые натолкнувшиеся на них европейские натуралисты сочли их делом рук местных детей? Если у шалашников будет в распоряжении полмиллиона лет, смогут ли они развить навыки, которые позволят им проектировать и сооружать птичьи аналоги соборов?

В эпоху, когда список экологических бедствий непрерывно пополняется, перспектива помешать развитию культуры животных разрушением сред их обитания может показаться слишком гипотетической, слишком абстрактной и слишком отдаленной, чтобы вызывать у нас беспокойство. Возможно, так оно и есть. Но хотя бы эта перспектива побуждает нас задуматься, о чем именно надо беспокоиться и где прочертить то, что в этике называют “моральный горизонт”[181].

А как насчет игры животных? Возможность, что она способна придавать форму одним животным культурам и порождать другие, – еще одна причина, по которой она заслуживает нашего внимания.

Естественный отбор, игра и красота

Дарвин отмечал, что роскошные хвостовые перья самца павлина мешают птице спасаться от хищников. Он допускал, что естественный отбор не способен объяснить эволюцию этих перьев, и предложил объяснение, которое иногда называют “другой” теорией Дарвина –теорию полового отбора, отбора, обусловленного пристрастием одного пола к определенным характеристикам другого пола в пределах биологического вида. Половым отбором, как предположил Дарвин, объясняется немалая доля красоты природного мира.

Но красоту порождает и дарвиновский естественный отбор. Когда насекомое садится на орхидею и пьет ее нектар, пыльца цветка попадает на насекомое. Оно переносит пыльцу на другую орхидею и стряхивает на рыльце пестика. В конце концов орхидея даст сотни тысяч семян. Насекомых к орхидеям привлекают в первую очередь форма, симметрия и цвет лепестков. Красота орхидеи – адаптивное преимущество, позволяющее ей размножаться, – продукт естественного отбора.

Таким образом, к параллелям между естественным отбором и игрой добавляем еще одну. Игра птиц – часть которой может быть культурой или ее зачатками – тоже порождает красоту. Одиночная игра лесного дрозда гармонична. Предметная игра жонглирующих серебристых чаек элегантна. Социальные игровые схватки ворон-свистунов симметричны и сбалансированны. А спортивная грация идеально скоординированного обмена пищей между летящими луговыми лунями изумляет всякого, кому посчастливилось его увидеть.

Глава 7

Мемы и сны: сновидения как бестелесная игра

Маскировочная окраска каракатицы делает ее неотличимой от окружения и фона. Она меняется мгновенно – секундное мерцание на коже, и возникает потусторонний, галлюцинаторный эффект. Каракатица добивается его, расширяя и сужая хроматофоры – крошечные эластичные мешочки пигмента в клетках кожи. Пока неясно, насколько этот процесс намерен и контролируем, но происходит он, видимо, даже в бессознательном состоянии. Питер Годфри-Смит, философ науки и по совместительству аквалангист, плавал как-то в водах Австралии, когда ему попалась спящая каракатица. Она практически не двигалась, но оттенки ее кожи непрерывно менялись.

Может быть, так каракатицам снятся сны? Мне вспомнились сновидения у собак, во время которых они повизгивают и дрыгают лапами. Он [самец каракатицы] почти не двигался, разве что лишь слегка поворачивал сифон и шевелил плавником, зависнув на месте. Он как будто стремился минимизировать физическую активность, и только на коже у него бушевали узоры и краски[182].

Несмотря на усилия этологов и нейробиологов, изучивших сотни видов, в играх животных многое остается загадкой. Но это не единственная загадка. Этологов давно интригует и озадачивает еще один вид поведения – тот, который Годфри-Смит мог наблюдать у каракатицы и который тоже распространен у животных:сновидения. Как мы увидим, игры и сновидения во многом схожи, настолько схожи, что мы даже не исказим смысла внушительных отрывков этой книги, если слово “сновидение” в них будем заменять на “игру”.

Сновидения с трудом поддаются определению, потому что, как и игра, это переживание с неясными границами, занимающее один конец поведенческого спектра, на другом конце которого находится бодрствование, а в промежутке – бесчисленные тонкие градации мечтаний и блужданий ума. Возможно, не стоит удивляться, что, как и игре, сновидению давали множество определений: авторы одного обзора насчитали 20 определений, приведенных в одном и том же журнале за 9 лет[183]. Сновидения трудно изучать, потому что, как и игра, это субъективный опыт, за которым нелегко наблюдать и который сопротивляется методологической строгости, точности и объективности.

Игровая теория сновидений

Стоит только признать трудности определения и изучения сновидений и отложить их в сторону, как нам остаются сами сновидения, и мы обнаруживаем у них много общего с игрой. Их сходства давно отмечают психологи и когнитивисты. Но один исследователь пошел дальше, сведя эти сходства в довольно строгую систему. Келли Балкли – психолог религии и директор Базы данных сна и сновидений, цифрового архива с поисковиком для научных исследований снов. Балкли считает, что подобие сновидения игре неслучайно: он убежден, что сновидениеи есть игра. Точнее, разновидность игры воображения, которая разворачивается в уме субъекта. Эта идея, которую он называет игровой теорией сновидений, опирается на человеческую психологию и эволюционную биологию. Особенно актуально для нас то, что в ней нашли место идеи Гордона Бургхардта. Лишь с незначительными поправками, говорит Балкли, определение игры Бургхардта может спокойно описывать и сновидения.

Применение бургхардтовской концепции игры к сновидениям

Бургхардт говорил, что игра нефункциональна. Так как сновидения напрямую не поощряют никакие виды поведения в состоянии бодрствования, они не могут непосредственно выполнять функции, связанные с выживанием или воспроизводством. Более того, они вообще не могут прямо или немедленно влиять на что-либо за пределами ума спящего. Следовательно, сновидение, как и игра, нефункционально.

Бургхардт говорил, что игра добровольна. Понятие добровольности может подразумевать осознанность, и мы можем думать о всяком добровольном поведении как об осознанном выборе. Во сне животное пребывает без сознания и не выбирает осознанно никаких конкретных переживаний в своих сновидениях. Ряд нейробиологов полагает, что сны – а значит, и порождаемые ими переживания – не более чем продукт случайной генерации импульсов в синапсах[184]. Эта идея напоминает гипотезу избытка энергии, выдвинутую Гербертом Спенсером для объяснения игры. Но даже если это испускание импульсов случайно, оно все равно представляет собой автономное поведение, зарождающееся внутри животного. Пусть это не выбор, но хотя бы напоминает выбор. С другой стороны, если сознание для осуществления выбора не обязательно и бессознательный ум способен выбирать, то сновидения можно назвать добровольными в общепринятом смысле этого слова.

Бургхардт говорил, что игра характеризуется повторяющимися, но не однообразными движениями. Если эти движения суть движения тела, этот критерий, возможно, неприменим к сновидениям. Но если это движения, переживаемые “я” во сне, можно находить их эквиваленты.