Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

и идеям, почерпнутым в играх. <…> Так как я прежде говорил, что эксперименты маленьких детей – это игра, теперь я могу отметить внутреннее сходство их процедур с занятиями натуралиста”[166]. Занятия натуралиста могут напоминать занятия ворона, бросающего камни, – или наши собственные занятия в особом состоянии духа. Вы приближаетесь к обрыву. Глядите вниз. Без всякого внешнего побуждения поднимаете камешек и бросаете его с обрыва. Вы наблюдаете, как он падает, отскакивая от уступов, слышите, как он ударился о дно. Затем вы повторяете свои действия. Возможно, ответ на вопрос, почему ворон кидал камешки, – потому же, почему и мы. Но почему именно?

Гроос считал, что мы находим удовольствие просто в том, чтобыбыть причиной чего-то: “Скольких из нас так и тянет рисовать каракули, или строгать, или все время что-то делать руками; срывать веточку и грызть ее на прогулке, мимоходом сбивать снег со стен, пинать камешки, наступать на все желуди на тротуаре, барабанить по оконному стеклу, чокаться бокалами, катать хлебные шарики и так далее”[167]. Своеобразие этих деталей наводит на мысль, что автор знал, о чем писал; я испытываю какое-то непонятное удовольствие, представляя, как герр профессор Гроос прохладным осенним деньком прогуливается по тротуарам Базеля, временами сбивая шаг, чтобы забавы ради раздавить желудь.

В конце лета 1878 года знакомый Дарвина рассказал ему о ручной обезьяне, которая обожала разглядывать предметы в лорнет, то приближая его, то отодвигая для наведения фокуса. Дарвин припомнил, что не сумел научить этому своего двухлетнего внука, и заключил: “Ребенок младше двух лет по интеллекту ниже обезьяны”[168]. К тому времени Дарвин уже состарился и доверил работу по животному интеллекту другим, в первую очередь своему другу и протеже Джорджу Роменсу, с которым поделился своими заметками по этой теме и вел оживленную переписку. В одном из писем Дарвин спрашивал: “Вы когда-нибудь думали о том, чтобы завести молодую обезьяну и наблюдать за ее умом?” Роменс ответил, что думал. В серии писем Дарвин советовал своему младшему собеседнику, как добыть подходящего примата, и оба полушутя выдвигали предложения по сравнительному исследованию, в ходе которого Роменс воспитывал бы животное вместе со своей еще даже не годовалой дочерью. Итогом стало письмо от 17 декабря 1880-го, в котором Роменс торжествующе объявил: “Теперь у меня есть обезьяна. Склейтер позволил мне выбрать одну из зоопарка, и это очень умная, ласковая зверюшка”. Однако уже в следующем предложении он признался в небольшом затруднении: “Я собирался держать ее в детской ради целей сравнения, но это предложение встретило такой отпор, что мне пришлось сдаться”[169].

Надо полагать, отпор исходил от миссис Роменс. К счастью и для науки, и для брака Роменсов, сестра Джорджа Шарлотта, жившая неподалеку, вызвалась приютить обезьяну и вести записи для брата, уделяя особое внимание поведению, свидетельствующему об интеллекте. 18 декабря 1880-го бурый капуцин (Sapajus apella fatuellus) прибыл в ее изящно обставленную квартиру в Вестминстере и провел там 10 недель. За это время обезьяна вдоволь насладилась тем, что Гроос назвал бы удовольствием от производимого эффекта, и этот эффект зачастую был хаосом.

Вот запись Шарлотты Роменс от 21 декабря:

Я замечаю, что любовь к озорству в нем сильна. Сегодня он схватил винный бокал и подставку для яиц. Бокал он грохнул об пол со всего маху и, разумеется, разбил его. Однако, обнаружив, что подставка для яиц от падения не разбивается, он огляделся вокруг в поисках чего-то твердого, обо что ее можно ударить. Латунный столбик кровати показался ему подходящим для этих целей. Он поднял подставку высоко над головой и нанес ею несколько сильных ударов. Когда она оказалась совершенно разбитой, он полностью удовлетворился[170].

Жажда веселья или разнообразных ощущений – это сиюминутная причина, по которой мы бросаем камни с обрыва и давим ногами желуди, а гость мисс Роменс бьет бокалы и подставки для яиц. Но какова же конечная причина? Какова адаптивная выгода от подобных занятий? Предположительно, одно из обретаемых преимуществ – образование. Ворон, бросающий камни с обрыва и наблюдающий за их судьбой, вероятно, изучает гравитацию, аэродинамику и скорости падения объектов. Бурый капуцин, возможно, наживает знания о силах кинематики, массе предметов и прочности материалов.

В знаменитой сцене из фильма Стэнли Кубрика “Космическая одиссея 2001 года” обезьяночеловек праздно сидит среди груды костей тапиров. У него нет явной цели – лишь вялый интерес к последствиям удара кости о кость: он играет. Но вот он обнаруживает, что, если бить бедренной костью с достаточной силой, она ломает и дробит другие кости. Его внезапно посещает откровение: кость можно использовать как оружие.

Культура подобна игре, потому что в игре зарождается

Сцена из фильма Кубрика предполагает, что игра дала начало использованию человеком орудий и, возможно, инженерному делу. Эта идея во многом созвучна взглядам Хёйзинги, который описал влияние игры на культуру как глубокое и даже основополагающее: “Культ рос в священной игре. Поэзия родилась в игре и продолжала существовать в игровых формах. Музыка и танец были чистой игрою”[171]. Поскольку нет никаких исторических данных о подобных истоках, такие гипотезы трудно подтверждать. Но Стивен Джонсон в своей книге “Страна чудес: как игра создала современный мир” (Wonderland: How Play Made the Modern World) приводит убедительные соображения в пользу того, что основные разработки и достижения цивилизации были обусловлены не необходимостью, а жаждой новизны и новых способов игры.

Что касается развития культуры животных из игры, существует тщательно задокументированный пример[172]. В 1988 году из загрязненной бухты возле Аделаиды (Австралия) спасли самку афалины, которую назвали Билли и временно поместили в местный дельфинарий. Там она жила вместе с пятью другими дельфинами. Этих животных, выступавших перед публикой, обучили “ходить на хвосте” – выталкивать бо́льшую часть тела из воды и поддерживать вертикальное положение энергичной работой хвоста. Билли никогда не учили этому трюку, но она наблюдала, как другие репетируют и исполняют его. Через несколько недель после спасения ее выпустили в дикую природу. Позже Билли видели в открытом океане, и она “ходила на хвосте” вместе с самкой по кличке Волна. Других дельфинов из их стаи тоже заставали за таким занятием. Это поведение сытых, здоровых и находящихся в безопасности животных было нефункциональным, добровольным, представленным повторяющимися, но не одинаковыми движениями, а значит, отвечало определению игры по Бургхардту. Так как оно было усвоено от других, повторно воспроизводилось и сформировало традицию, оно также отвечало определению культуры по Уайтену.

Исследователи, видевшие и зафиксировавшие поведение Билли и Волны, утверждали, что “первый случай хождения на хвосте в дикой природе наблюдали в