Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

и шарика до самого финала, когда оказывается, что под чашкой, где вроде как должен был находиться шарик, ничего нет. Заглянув прямо в чашку и убедившись, что она, вопреки ожиданиям, все же пуста, орангутан опрокидывается на спину в явном восторге. Так как фокусы обычно показывают в неугрожающем контексте, вызываемая ими дезориентация совершенно безобидна. Фокусы – это средство подготовки к неожиданному минус страх и риск.

Собачьи игры и этика

В последние десятилетия список признаков, которые считались отличающими человека от прочих животных, все сокращается и сокращается. Мораль, возможно, последний оставшийся пункт, но и его включение в список выглядит все менее обоснованным. Этологи нашли признаки морального поведения у многих животных[136], документально подтвердив то, что было давно известно многим людям: у собак есть чувство справедливости, желание утешать травмированных и готовность помогать другому в беде. Бекофф убежден, что собачьи нравственные чувства – альтруизм, терпимость, склонность к прощению, взаимовыгодному сотрудничеству и справедливости – усваиваются в играх. Он также предполагает, что за 15 тысячелетий межвидового общения люди и собаки в ходе игры кодифицировали индивидуальную мораль в общую систему этики. Есть все основания полагать, что этот процесс продолжается. Собака, взирающая на вас окситоциновым взглядом и умоляющая открыть дверную задвижку, тоже учит вас – или напоминает вам – поступать с другими так, как вы хотели бы, чтобы поступали с вами.

Глава 6

Песни лесных дроздов, жонглирование у серебристых чаек и искусство шалашников: игра как корни культуры

“Мы <…> увидели, как ворон, сидевший недалеко от обрыва, подобрал лапой камешек и, волоча его и подпрыгивая, дотащил до самого обрыва, где клювом перекатил его через край. Затем он посмотрел вниз. Камешек упал на уступ в шести метрах внизу. Ворон тут же повторил все заново”[137]. Эту историю рассказали в статье “Игра у воронов обыкновенных (Corvus corax)” этологи Бернд Хайнрих и Рейчел Смолкер.

У орнитолога – да и почти у всех – такое поведение вызывает вопросы. Как сбрасывание камешков с обрыва ради наблюдения за их падением способствует выживанию конкретного ворона? У этих птиц не знают навыков – вроде полета или питания, – которые можно было бы тренировать подобным образом. Казалось бы, во́ронам вообще незачем интересоваться камнями. Они не питаются ими, не строят из них гнезда, и у них нет никакой очевидной причины бросать их с обрыва. Не походило это и на ухаживания, раз поблизости не было других птиц. Даже репетицией ухаживания быть не могло, ведь, насколько известно орнитологам, навык сбрасывания камней не повышает брачную привлекательность ворона. Так как ворон действовал в одиночку, трудно представить, чтобы его поведение имело какое-то отношение к укреплению социальных связей. Хайнрих и Смолкер посвятили несколько абзацев подобным размышлениям, но в итоге признались: “Мы не видим у этого одиночного поведения очевидной утилитарной цели, ближайшей или конечной”[138]. В этом последнем предложении озадаченность переходит в благоговение.

Удивительный птичий мозг

До недавнего времени этологи, интересовавшиеся игрой, уделяли мало внимания птицам. Поскольку еще со времен исследований Грооса ученые подозревали, что игра и интеллект взаимозависимы, это упущение странное, хотя и объяснимое. Отчасти оно обусловлено недопониманием устройства птичьего мозга, восходящим к работам немецкого невролога Людвига Эдингера[139]. В птичьем мозге типичную для млекопитающих шестислойную новую кору заменяет “обширная область паллиума” из структур, подобных плотно упакованным зубчикам чеснока, которые Эдингер принял за базальные ядра. У млекопитающих базальные ядра отвечают за контроль и координацию движений, и раз мозг птиц как будто бы состоит из одних базальных ядер, Эдингер решил, что птицы не способны на сложное поведение и не могут по большинству параметров считаться “умными”.

В XX веке нейробиологи идентифицировали структуры, принятые Эдингером за базальные ганглии, какдорсовентрикулярный гребень(ДВГ, DVR) и дорсальное возвышение, называемое вульст (wulst[140]). В 2020 году нейробиологи с помощью техники микроскопии под названием “трехмерная визуализация в поляризованном свете” выявили, что ДВГ и вульст как у голубей, так и у сипух функционирует подобно новой коре млекопитающих[141]. Другие исследователи обнаружили еще одно сходство: нейроны в птичьем мозге подобны нейронам мозга млекопитающих, формируют похожие пути между участками мозга и используют те же нейромедиаторы.

Но есть и различия. Писательница и натуралистка Диана Акерман отмечает, что птицы обладают “напряженной, стремительной энергичностью, которая, кажется, едва вмещается в их маленькие тельца”[142]. Эта энергичность указывает на то, что нейроанатомия птиц должна быть экономной, и многие предполагали, что нейроны птичьего мозга плотно упакованы. Когда в 2016-м международный коллектив исследователей из университетов Праги, Вены, Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу сумел наконец их сосчитать, ученых поразило, насколько же плотно они упакованы. К их общему изумлению, оказалось, что нейронов в мозге попугая столько же, сколько в мозге примата среднего размера[143]. Все это говорит о том, что мозг птицы – вовсе не недоразвитый вариант мозга млекопитающего, как полагал Эдингер. Он настолько же развит, просто развивался иначе[144]. И если теперь вы сочтете выражение “птичьи мозги” комплиментом, многие нейробиологи с вами согласятся.

Птичий интеллект

К концу XX века исследования птичьего поведения показали, что многие виды птиц по всем меркам необычайно умны. Некоторые демонстрируют удивительную изощренность памяти. Североамериканская ореховка хранит сосновые семена в тысячах тайников, разбросанных на десятках квадратных миль, и вспоминает их точное местоположение несколько месяцев спустя, даже когда семена скрыты под снегом. Кустарниковые и обыкновенные сойки, задействуя подобие эпизодической памяти, способны вспоминать события, случившиеся в определенное время или в определенном месте[145].

Многие птицы выказывают изобретательность. Новокаледонские во́роны изготавливают из палочек щупы и крючки, которыми вытаскивают личинок из убежищ. Другие птицы обладают впечатляющими способностями к обучению. Голуби могут запоминать более 700 различных визуальных образов, разделять объекты на “природные” и “сделанные человеком” и ранжировать их, используя так называемую транзитивную логику – выводя отношения между элементами на основе лишь косвенных данных, а не прямого сопоставления друг с другом. А еще голуби способны различать кубизм и импрессионизм в живописи[146]. Специалист по психологии животных Айрин Пепперберг, как известно, научила попугая жако по имени Алекс использовать более 100 слов и распознавать цвета и формы. Возможно, Алекс был необычайно талантливым представителем вида, известного своим недюжинным интеллектом. Но попугаи других видов тоже умеют задавать вопросы и отвечать людям на человеческих языках, причем в правильном контексте – например, говорить “с добрым утром”, только встретив кого-то поутру, – и тем самым убеждают зоологов в том, что понимают значение этих слов.

Так как мы