Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

Каждого моряка восхищает зрелище стаи дельфинов. Эти веселые путешественники мчатся длинной вереницей сквозь вздымающиеся волны с такой скоростью, словно состязаются, и с удивительной ловкостью совершают прыжки. Их блестящие тела взмывают в воздух, описывая изящные полукружья длиной в один-два ярда, устремляются головой в воду и вскоре снова выныривают, продолжая игру. Самые жизнерадостные крутят в воздухе сальто, забавнейшим образом выворачивая хвосты. Другие плашмя плюхаются на бок или на спину, третьи держатся вертикально, отплясывая на хвосте, пока не пройдут таким образом три-четыре шага вперед[174].

Из этого можно извлечь несколько уроков. Один заключается в том, что, коль скоро дельфины освоили “хождение на хвосте” без человеческой дрессировки, мы, возможно, и в этой области переоцениваем собственные способности и недооцениваем способности животных. Другой – в том, что достоверные описания поведения животных слишком часто упускаются из виду и теряются. Третьим же можно назвать напоминание о том, что многого мы просто не видим. Животные регулярно совершают действия, ускользающие от глаз ученых, при этом некоторые формы такого поведения – вроде “хождения” дельфинов на хвосте – могут оказаться примечательными.

Кулинарное искусство полевок

Как многие жители Новой Англии, я использую для отопления дровяную печь: холодными зимними ночами это если не обязательно, то по крайней мере очень желательно. Как-то вечером, вернувшись домой, я учуял аромат, особенно отчетливый у печи, еще теплой с предыдущей ночи. Он не был противным и напоминал попкорн в масле. С любопытством и немалой озадаченностью я открыл заслонку и обнаружил в щели возле чугунной плиты заначку из 10–12 кедровых орешков, поджарившихся до красивого золотистого цвета.

Я уже подозревал, что в доме завелись мыши – такое часто бывает на старых фермах Новой Англии, – поэтому даже не удивился, обнаружив прогрызенным пакетик кедровых орешков в кухонном шкафчике. Мышь, очевидно, нашла орешки и перенесла их, по одному или по несколько, через жилые комнаты к печке, где она открыла – или скорее изобрела – эффективный способ готовить себе ужин на долгие зимние вечера. Это удивительное достижение указало на предпочтительность приготовленной пищи по сравнению с сырой. (Не то чтобы мышь об этом знала, но из приготовленной пищи можно извлечь больше энергии.) Оно требовало воображения, предвидения, планирования и нешуточной самодисциплины, необходимой, чтобы нести орешки за щекой, преодолевая искушение их съесть. Наконец, это достижение иллюстрировало некоторую бережливость янки. Применение огня издавна считалось признаком цивилизации и отличием человека от животных. Но мыши не понадобилось утруждать себя приручением огня. Она приручила меня[175].

Я уже и забыл о случае с орешками, как вдруг натолкнулся на исследование 2015 года, проведенное Феликсом Уорнекеном и Александрой Росати. Они работали с шимпанзе из заповедника Чимпунга в Республике Конго. Обезьянам дали два пластиковых пищевых контейнера, в которые они могли класть ломтики сырого батата. Без ведома животных исследователи пополняли первый контейнер сырыми кусочками, а во втором заменяли сырые куски печеными. Вскоре шимпанзе научились класть сырой батат во второй контейнер, потеряв всякий интерес к первому[176]. Поведенческая адаптация шимпанзе привела Уорнекена и Росати к выводу, что умственные способности, необходимые для приготовления пищи – “причинно-следственные рассуждения, самоконтроль и заблаговременное планирование”, – не уникальны для человека[177]. Не все, впрочем, могли с ними согласиться: не то чтобы у шимпанзе не было умственных способностей, необходимых для кулинарии (этого мы не знаем), просто эксперимент не показал именно их. Он показал только то, что шимпанзе могут научиться обменивать сырой батат на печеный[178].

Мышка, которая воспользовалась моей печью, похоже, обскакала шимпанзе. Она тоже продемонстрировала “причинно-следственные рассуждения, самоконтроль и заблаговременное планирование”, но, в то время как шимпанзе получали от человека нужные материалы и их подталкивали к поведению, имитирующему приготовление пищи, мышь без всякой посторонней помощи догадалась, что жар дровяной печи может сделать орешки вкуснее. Она открыла или изобрела способ поджарить орешки и, похоже, полностью осознавала, что собирается не обменять сырые плоды на приготовленные, а извлечь из печи те же самые орешки, которые она раньше туда положила. Действия полевки соответствовали большинству определений кулинарии.

Как проявление творческих способностей и воображения кулинария – это искусство. Но так как она требует знания термодинамики и химии, это и наука тоже. Если бы не одна мышь прятала орехи в печке и если бы другие мыши обучились этому у первой, которая его освоила, они все демонстрировали бы поведение, удовлетворяющее критериям культуры.

Возможно, дикие мыши в промежутках между поеданием жареных орешков незримо для нас оттачивают свои навыки на мышиных кулинарных курсах. Однако я больше склоняюсь к тому, что животным вообще присущи удивительные виды поведения, которые мы попросту не замечаем и которые никто – по крайней мере, никто из обладающих достаточными ресурсами – до сих пор не счел достойными изучения.

Некоторые антропологи утверждают, что для отнесения того или иного вида поведения к культуре недостаточно наследования поведенческих традиций, приобретаемых путем социального обучения. Эти традиции, говорят они, должны демонстрировать улучшения или усложнения на протяжении нескольких поколений. Даже по этим придирчивым меркам культура есть у многих животных. Недавно участники проекта по археологии приматов, который возглавляет Майкл Хэслем из Оксфордского университета, обнаружили каменные орудия на раскопках в Западной Африке, Бразилии и Таиланде. Эти орудия грубые, и мы с вами могли бы принять их за обычные обломки камней. Но они примечательны – если не сказать удивительны – тем, что создали их не люди и не предки человека. Их изготовили и использовали шимпанзе, капуцины и макаки. Они – осязаемое свидетельство того, что у обезьян не из эволюционной линии человека развились культуры с каменной технологией. Иными словами, эти животные вступили в собственный каменный век[179].

Хэслем отмечает: вероятно, шимпанзе, макаки и капуцины не достигли пределов своих технологических возможностей, но, поскольку “мелкие популяции не могут распространять и поддерживать сложные технологии так же эффективно, как большие группы”[180], может, это мы, люди, ограничили их возможности, сокращая численность обезьян охотой и разрушением их среды обитания.

Если шимпанзе переживут бесчисленные угрозы их существованию, может ли случиться так, что за полмиллиона или миллион лет их палочки для выуживания термитов превратятся в инструменты столь же сложные, как достижения человеческой механики? Могут ли китовые песни за достаточный эволюционный срок стать эпическими поэмами, превосходящими любые человеческие, или симфониями, по сравнению с которыми месса си минор Баха будет звучать как