Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

мозг спонтанно воспроизводит паттерны нейронной активности, свойственные им при дневном пении. Эта находка убедительно свидетельствует о том, что им снится, как они поют. Еще удивительнее, что потом их песни в бодрствующем состоянии звучат более зрело, то есть совершенствуются. Похоже, зебровые амадины не просто поют во сне – они репетируют[199].

* * *

Игра предлагает способ обойти и преодолеть не только социальные и культурные ограничения. В сознании игрока она служит средством обойти и преодолеть физические барьеры – ограничения тела, даже пространства и времени. В игре это преодоление частичное, а в сновидениях – полное.

Вероятно, я правильно полагаю, что большинство фанатов профессионального рестлинга в курсе, что перед ними разыгрывается не реальная драка, а спектакль. Когда они поддерживают или освистывают кого-то, они тоже участвуют в этом спектакле, содействуя единодушному притворству. И рестлеры, и болельщики осознают два положения дел – реальное и иллюзорное, – и по ходу матча направляют это осознание с одного на другое. Гроос отмечал, что многие животные способны к подобному поведению и охотно ему предаются. В “Игре животных” он писал: “В таком случае при сознательном игровом притворстве, например, у щенка, который упрашивает, чтобы хозяйка выставила вперед ногу, а затем нападает на нее со всеми признаками ярости, но никогда по-настоящему не кусает, связь между воображаемым «я» и лежащим в его основе реальным «я» сохраняется, несмотря на разделенность сознания”[200].

Благодаря двойственному сознанию играющего животного – как у собаки, понарошку кусающей хозяйку за ногу, – игрок всегда осознает мир за пределами игры. Как птица на веревочке, он не может улететь далеко. Со сновидениями, возможно, дело обстоит иначе. Правда, двойственное сознание там тоже встречается – восознанныхсновидениях, когда человек осознает, что все это ему снится. Верно также, что мир бодрствования может вмешиваться в сны и влиять на них, как в случаях, когда какой-то внешний звук органично вплетается в сновидение, не прерывая его. Но в большинстве снов внешний мир отброшен, веревка перерезана, птица на свободе.

Балкли представляет сновидение как игру, разворачивающуюся в уме и освобожденную от тела, а следовательно, от телесных потребностей и ограничений. Это, безусловно, захватывающее представление. Вероятно, будет полезно перевернуть его или, по примеру обезьян из главы 3, самим встать на голову и – пережив кратковременную дезориентацию, но обретя преимущество нового угла зрения – вновь взглянуть на него. Если сновидение есть бесплотная игра, то, возможно, игра есть воплощенное сновидение. Если в сновидении мы играем без тела, то, возможно, в игре мы используем тело, чтобы видеть сны.

Игра действует в сновидениях, а естественный отбор – в пространстве столь же неосязаемом, в сфере языка. Дарвин отмечал, что слова и грамматические формы борются за существование, языки могут демонстрировать изменчивость, смешение и перекрестное оплодотворение, расширять или сужать свой ареал и вымирать[201]. Эта идея широко распространена, но ее мало исследовали до 2008 года, когда специалисты по эволюционной теории обнаружили, что новые языки возникают во многом подобно организмам – не путем медленных изменений, а внезапными скачками[202]. Итак, мы, кажется, нашли еще одно сходство между игрой и естественным отбором: и то и другое может работать без материальной формы.

В последней главе “Происхождения видов…” Дарвин отмечал, что для нас будет полезно “в каждом произведении природы <…> видеть нечто, имеющее длинную историю”[203]. Игра животных – это произведение природы с долгой историей, вернее, как мы увидим, с несколькими историями. Прослеживая эти истории, мы можем приобрести более масштабное и целостное представление об игре. Пока мы обращались только к трем вопросам Тинбергена по поводу игры: ее возможным адаптивным преимуществам, ее развитию у отдельного животного и необходимым для ее осуществления характеристикам. Пора обратиться к четвертому. Как появилась игра в ходе эволюции?

Глава 8

Эволюция игры

Чарльз Дарвин не сохранил черновиков “Происхождения видов…”, и несколько страниц дошло до нас лишь потому, что его дети рисовали на их оборотной стороне. Для Дарвина их польза была краткосрочной, и стоило ему перенести свой труд на чистовик, как они оказались лишними. Однако их можно было использовать иначе, и дети приспособили их для игры. Бережливость Дарвина отражает соответствующее качество прославившей его теории. Естественный отбор тоже экономен. Сталкиваясь с эволюционным давлением, он редко порождает новую модель с нуля, а скорее дорабатывает существующую схему. Дарвин описывал этот процесс на примере конечностей животных: “Кости конечности могут до известной степени стать короче и площе, одеваясь в то же время более толстым покровом, и служить плавником; или же у снабженной перепонкой передней конечности все или некоторые кости могут до известной степени удлиняться, связывающая их перепонка может увеличиться, и конечность может стать крылом”. Однако фундаментальная схема, отмечал он, не меняется: “Но все эти модификации основного плана не склонны изменить строения костей или соотношения частей”[204].

Вспомним: теория избытка ресурсов Бургхардта предполагала, что игра в течение жизни особи проявляет себя тоже экономно. Первичный игровой процесс, возникающий у детенышей для сброса “избытка метаболической энергии”, находит новое применение как вторичный игровой процесс, улучшающий физиологию животного, а затем – как третичный, тренирующий инновационные виды поведения, несущие адаптивные преимущества. Бургхардт предположил, что такая бережливость свойственна не только развитию отдельного животного, но и эволюции вида, к которому оно принадлежит. Теория Бургхардта постулирует переломные моменты в этой эволюции – точки, когда первичный игровой процесс переходит во вторичный, а вторичный – в третичный.

Вообразим новорожденного детеныша капуцина – не современного капуцина, а его далекого предка. Его беспорядочные извивания представляли собой первичный игровой процесс, нефункциональный и бесполезный для животного. Но много поколений спустя потомки этого капуцина научились канализировать эту активность и развили игровую борьбу. Она стала вторичным игровым процессом, приносящим капуцинам пользу в виде отработки координации движений. Еще через поколения потомки этих капуцинов постепенно усложнили игровую борьбу до уровня третичного игрового процесса, который приносит пользу современным капуцинам, среди прочего тренируя их в оценке противников.

Применительно к естественному отбору теория избытка ресурсов отличается гибкостью. Онане обязывает игру служить тренировкой охоты или других способов добывания пищи, упражнять в сексе или самолечении, способствовать приобретению общей социальной компетентности или разрешению конфликтов, как и готовить к неожиданностям. Она, однако, допускает, что игра может давать какие-то или все из перечисленных адаптивных преимуществ, равно как и другие, пока не установленные и, вероятно, безграничные по своему качеству и количеству.

Как и Бургхардт, Пеллисы подозревали, что развитие