Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

право греться у очага. Детали подобных соглашений тщательно оговаривались[509]. В Кранфилде, одном из маноров Рамсейского аббатства, Джон де Бретендон в 1294 г. согласился обеспечивать своих отца и мать «подходящей пищей и питьем, пока они живы», а также жильем в своем доме. Если из-за этого соглашения в доме возникнут «неприятности и раздоры», Джон должен был обеспечить им место, где они могли бы «достойно жить»; оговорены были и определенные количества зерна и бобов. За выполнением таких договоров манориальные суды следили строго и требовали их соблюдения. Так, в Варбойзе в 1334 г. суд постановил: «И поскольку Стивен Кузнец не содержит мать в соответствии с их договором, он должен [заплатить] 6 пенсов»[510]. В некоторых манорах были написаны общие правила обеспечения овдовевших родителей, включая определение количества пищи и питья[511].

Большинство стариков предпочитало оставаться в своих собственных домах, но некоторые переселялись в отдельный домик. Они могли купить в монастыре нечто вроде пенсиона, называемого алиментами (corrody), первоначально — пожертвования нищим, прокаженным и другим несчастным. В типичном договоре о пенсионе для мужа и жены указывались число буханок хлеба, галлонов эля, количество сала, соли и толокна в год, а также мяса и рыбы, поставляемых ежедневно из кухни монастыря; оговаривалось и жилье: или комната с очагом, или дом, куда должны были поставлять дрова и солому. Пенсионы были очень разнообразны. В 1317 г. одна женщина купила богатый пенсион за 140 марок, а служка Вустерского кафедрального монастыря заключил договор на 10 марок. Первый договор гарантировал три буханки хлеба (одна белого) и два галлона эля ежедневно и каждый год 6 свиней, 2 быка, 12 голов сыра, 100 штук вяленой рыбы, 1000 сельдей и одежды на 24 шиллинга. 10-марочный пенсион давал 4 «буханки для слуг» и 6 галлонов эля в неделю плюс ежедневное «блюдо» с монастырской кухни[512].

Еще одной формой пенсиона, используемой приходскими священниками в старости, был наем «хранителя», который, в обмен за свои услуги, получал наследство священника по его завещанию.

Престарелые крестьяне также заключали сделки и с религиозными организациями с целью обеспечить свое благополучие в мире ином; некоторые, как те самые знатные люди, которые подвергались критике в «Гарене Лотарингском», покушались на будущее своей собственной семьи чрезмерными вкладами на заупокойные молитвы. Завещания включали условия, которые приносили прибыль приходской церкви, а иногда — с удивительной практичностью — служили и на благо общине, например, выделение больших сумм денег на починку дорог и мостов. Вдова, которая оставила гр 6 пенсов каждой деревенской девушке, является примером зарождающейся формы филантропии — вклада в приданое бедных девушек[513].

Доминиканский проповедник конца XIII в. рассказал историю о столкновении алчного приходского священника и «очень богатого крестьянина» у смертного одра последнего. Скаредность крестьянина как по отношению к беднякам, так и церкви позволила ему наполнить деньгами и «другими сокровищами» сундук, который он, умирая, приказал поставить перед ним. К тому времени, когда пригласили священника, больной уже не мог говорить. Священник предложил такую форму диалога: он будет задавать вопросы, а «Ха!», вымолвленное больным, будет означать его согласие. Он обратился к умирающему:

— Хочешь ли ты предать свою душу Господу и свое тело матери церкви для погребения? Человеку удалось произнести: «Ха!»

— Хочешь ли ты оставить 20 шиллингов на устроение церкви, в которой ты хочешь быть погребенным? Молчание. Священник яростно дергает больного за ухо, и человек вскрикивает: «Ха!»

— Запишите 20 шиллингов на церковное устроение, — сказал священник, — потому что вы видите, что он даровал их своим «Ха!»

Затем священник сказал умирающему: «У меня есть несколько книг, но нет сундука для их хранения. Сундук, который стоит там, будет более полезен для меня. Хочешь ли ты, поэтому, чтобы в этот сундук были положены мои книги?». Никакого ответа. Священник ущипнул ухо больного так сильно, что показалась кровь. Слабеющий старик внезапно обрел голос: «Ты, жадный священник! Клянусь смертью Христа, никогда не получишь ты от меня даже фартинга из тех денег, которые лежат в том сундуке!». Сказав это, он прочел молитву и умер. Соответственно, жена и родственники умершего разделили его деньги между собой[514].

В последние годы появились исследования, основанные как на археологических, так и на документальных источниках и посвященные физическому окружению английского крестьянина XIII в.: форме и топографии деревни, в которой он жил, планировке его дома. Деревня окружала общинный выгон или церковь. Если деревня и манор совпадали, господский дом стоял поблизости; если нет, то лендлорд мог жить в соседней деревне. Дорожки, уже утоптанные и углубленные, соединяли дома и вели в поля. Другой топографический принцип определял планировку «уличных деревень», протянувшихся вдоль дороги, ведшей в другую деревню или в город, где проходили ярмарки[515].

Каждая семья занимала отдельную усадьбу: жилой дом, окруженный оградой или двором, где паслась домашняя птица и стояли хозяйственные постройки, кладовые, амбар, коровник. Домашние животные обычно паслись свободно, бродя среди домов или даже заходя в них. Право «свободного животного» принадлежало господскому скоту, баранам, быкам, кабанам, которые бродили, паслись и совокуплялись, где придется, что подсказало Чосеру метафору: «[Развращенные] священники себя мнят свободными и не признают закона, как тот бык, на котором не пашут и который берет любую корову в своем селении»[516]. Часть двора служила приусадебным участком, который был огорожен, обрабатывался лопатой и засаживался овощами. Во многих случаях дом, амбар и стойла для скота находились под одной крышей: амбар и стойла помещались в дальних концах дома и отделялись от жилой части коридором, что помогало зимой сохранять тепло[517].

Большинство домов, в соответствии с древними строительными традициями, были мазанками, у которых деревянный каркас, поддерживающий переплетающиеся прутья, обмазывался глиной. Более новой была конструкция со стропильной фермой из расколотого пополам ствола дерева и основной ветви, поддерживающей крышу и стены[518]. Крыша неизменно оставалась соломенной. Солома была дешевой, и ее большое количество сохраняло в доме тепло, хотя и увеличивало опасность пожара, особенно при отсутствии трубы.

Размер дома отражал богатство и статус семьи. Простейший дом бедняков и батраков имел одну комнату около 12×16 футов. Дома более зажиточных крестьян состояли из одной залы, разделенной на две или три клетушки. В центре находился открытый очаг, дым от которого выходил через отверстие в крыше. В некоторых домах имелись пристройки для кухни. Окна делались редко, и они закрывались ставнями, а не стеклились. Для лучшего освещения дверь днем оставляли открытой, и в дом могли свободно заходить дети, домашняя птица и животные. Иногда для спанья использовали