Копия Веры - Катя Качур

– Алло, – сказал Жора, не поздоровавшись. – Портрет готов. Срочно скидывайте мне имейл, отправлю вам по почте.

* * *

Тяжелые сны замучили Поленьку. Она кричала, вскакивала с кровати, бежала в комнату к родителям и с ледяными пятками ныряла в их постель. Но стоило ей пригреться и вновь провалиться в сон, как она брела по незнакомым улицам, голодная, замерзшая, заглядывая в каждый выброшенный стаканчик. И если в нем оказывались остатки кофе, жадно втягивала ноздрями аромат и выпивала, вылизывая языком все до капли. Мимо шли какие-то люди, глядя на нее то с отвращением, то с удивлением. Но никто не предлагал помощи, да и чем ей можно было помочь? Впереди маячили мусорные баки. Она добралась до них, открыла крышку контейнера и запустила вниз руку. Нащупала какой-то мешок, вытянула, оказался зазеленевший хлеб. Жадно вгрызлась в него, ощущая на языке горько-соленый привкус плесени…

– Не хочу, не буду, невкусно! – кричала Поленька во сне, до смерти пугая маму и папу.

– Что? Что тебе приснилось, милая? – Ира прижимала ее к груди, Денис гладил вновь похолодевшие ноги.

Но Поленька не отвечала и только рыдала, захлебываясь на вдохе. Утром она попросила родителей пропустить школу. Ира подумала, что дочь заболевает, и разрешила. Поля осталась дома одна. Позавтракала овсяной кашей, оставленной на плите, заварила кипятком растворимый кофе (в зернах ей еще не разрешали), открыла пачку зефира. Зефир был ее любимым лакомством. Она знала все сорта, добавки, цвета, бренды, но больше всего млела с дешевого ванильного из магазина «Магнит». Родители ее ограничивали. Вроде бы ничего такого, но, задумавшись, Поля могла умять две-три пачки зараз. Так же и сейчас она сидела, смотрела в окно на рыжеющий клен и закидывала в рот одну половинку за другой. Позвонил Жора. Она обрадовалась, так как тайно была в него влюблена.

– Поль, боевое задание, – сказал он серьезно. – Надо нарисовать портрет как можно быстрее. Скину голосовое. Как вернешься с занятий, приступай.

– А я как раз прогуливаю гимназию, – обрадовалась Поленька. – Чмокаю в щечку.

– И я тебя.

Поля села за стол, взяла лист бумаги и простой карандаш с мягким грифелем. Включила на громкую связь присланное сообщение и положила очередную половинку зефира себе на язык.

– Здравствуйте, очень прошу вас о помощи. У меня пропала мама. Любимая мама. Самая лучшая мама. Но последние четырнадцать лет она стала терять память, цепкость мышления, остроту восприятия жизни, понимаете? Ох, нет, совсем не то. Она стала сумасшедшей. Сейчас я попробую ее описать…

Говорил мужчина взволнованно, сбивчиво, с паузами, с переводами дыхания. В голосе была такая пронзительная любовь и безысходность, что Поля заплакала, как плачут дети от несправедливой сказки, где положительный герой находит смерть. Она прослушала эту историю трижды, всякий раз находя для себя новые детали. Ей вспомнились ночные сны и подумалось, что у той женщины, точнее, ее самой, которая, мучимая голодом, ела плесневый хлеб с помойки, должно быть лицо потерянной мамы. А еще у нее должны быть такие руки с особым рисунком вен и формой ногтей, которые она также видела ночью. Старые, высохшие руки. Ее, Полины руки, из страшных снов. Поля выдохнула: в трехмерном пространстве, открывшемся перед глазами, парила чужая мама. С волосами, похожими на собачью шерсть, с грустными волчьими глазами, с морщинками, изрезавшими губы. Хотя последнего мужчина не говорил. Но она видела эти морщинки и прописывала их в мельчайших подробностях. Непонятно почему, но все три часа, пока она рисовала, слезы ручьем текли на бумагу, мешая ей наносить новые карандашные линии. Поля промакивала соленую воду ватным диском, и кожа на портрете будто обретала особую неровность, бугристость, свойственную немолодым людям. К концу работы Поленька отложила рисунок, подошла к антикварному трюмо и закрыла лицо руками. Ей показалось, что на самом деле она писала автопортрет и что сейчас в зеркале отразится та самая пожилая женщина. Поля уже занесла кулак, чтобы разбить стекло, но, к счастью, в отражении была зареванная четырнадцатилетняя девчушка. Она пошла в ванную, умылась холодной водой, отксерокопировала свою работу и послала Жоре на почту.

«Спасибо, дорогая. Московский сыск тебе должен», – тут же пришло Жорино сообщение в мессенджер.

«Сто пачек зефира из „Магнита”», – напечатала Поля и позвонила Архипу, как делала всегда, когда ей было плохо.

– Деда, приезжай ко мне, – попросила она в трубку. – Мне кажется, я схожу с ума.

– Лечу, моя любимка, через полчаса буду, – ответил преданный дед, и Поля легла на кровать в попытке дневным сном «перебить» ночные кошмары.

* * *

Павлик сидел перед ноутбуком и не верил глазам. С монитора в три четверти на него смотрела Вера Петровна. Такая, какую он видел четыре дня назад. Ровно с той же прической, с той же небольшой родинкой на виске (ближе к глазу), с тем же блуждающим взглядом, той же больной полуулыбкой, когда к центру губ сбегаются десятки морщин. Стоп. Он не говорил о морщинах. Он точно ничего не говорил о морщинах на губах. Он просто сказал, что губы с тяжелыми опущенными уголками. Лицо мама подперла кистью, как она делала, когда сидела, задумавшись. На руке – венки в виде галочки и ногти на худых пальцах в форме детского совочка для песочницы. Павлик начал дышать, как при взрыве газа – прерывисто, тяжело, чувствуя острую нехватку воздуха. Откуда художник знает мамины венки и мамины пальчики? В лучшие свои годы она делала наращенный маникюр, чтобы выглядеть презентабельно. И только когда перестала за собой ухаживать, ее ногти приобрели форму, какую он помнил с детства. На указательном пальце Павлик заметил небольшие заусенцы и следы сгрызенной кромки. Да! Да! Она грызла ногти и не давала удалить заусенцы. Но это еще не все. Стиль рисунка, характерные штрихи, точки, светотени – все было до боли знакомым. Так рисовала Вера Петровна в минуты своего «прогресса». Он схватил стопку маминых портретов и сравнил с тем, что видел сейчас на экране. Сомнений быть не могло. Это рука одного и того же человека. Павлик почти на грани инфаркта схватился за телефон и набрал номер опера Суханова.

– Я вас просто умоляю, заклинаю вас, – хрипел Мустакас в трубку, – познакомьте меня с художником, который рисовал мамин портрет. Это вопрос жизни и смерти!

– Даже и речи быть не может, – холодно отрезал Жора. – Вы нашли сходство с вашей мамой?

– Не то слово, – почти кричал Павлик, – но так не могли написать просто с моих слов! Так мог сделать человек, только рисующий с натуры!

– Я