Копия Веры - Катя Качур

свой списочек наблюдений Денис, – значит, на красивую бабу не клюнет и любовницу не заведет. Да и кроме водки ничего не пьет. Кремень, а не мужик». Разговор шел о Степкиной аварии: как, да с кем, да кто кого, да на сколько попал. Степка врал неуклюже, а потому подключился Сидоренко, объяснив, что, мол, виноваты, задели чужой «Мерседес», у самих только краска содралась, а заднее крыло «мерса» – всмятку. Пострадавший водила начал выжимать деньги, Степка – дурак, не дождался ментов, ну да ничего, расплатимся, главное, что все живы, да еще через эту аварию посчастливилось с таким мировым мужиком познакомиться. И тут же поднял тост:

– Виктор Иваныч, Татьяна Петровна, я впервые в вашем доме, но хочу поделиться своим впечатлением. Не ругайте меня, я человек несложный, как и Степка, бухгалтер, с цифрами дружу, со словами – нет. Но вот зашел я к вам и будто попал в настоящий русский дом. Где все просто, неподдельно, искренне. Если кошка – то полосатая, если собака – то дворняга, если цветы – то ромашки, если выпивка – то водочка, если закуска – то наша, родная селедка с огурчиками. Все неизбывно и как-то подлинно. И так на душе от этого хорошо. А от вашей взаимной любви, дорогие хозяева, прямо мурашки по коже бегут, ей-богу. Давно я в таких домах не бывал. Спасибо вам за тепло, и давайте выпьем!

Он поднял хрустальную рюмку советских времен и чокнулся с загудевшими от одобрения гостями и грузным, поднявшимся со стула хозяином дома. Лицо Честных расплылось в улыбке, в глазах засверкали слезы умиления. По всему было видно, что речь нового гостя его тронула. Что и сам он так считал, и сам так мыслил, а когда кто-то в точности формулирует твои мысли, он невольно становится товарищем. И Честных с этого момента подсел к Сидоренко, и завязалась у них душевная беседа, постепенно перерастающая в глубокую взаимную привязанность.

– Пойдем-ка что покажу, – сказал Виктор Иванович Денису, когда все уже засобирались домой. – Никому никогда не показывал, но тебе сам бог велел.

Они поднялись по деревянной винтовой лестнице на второй этаж и прошли в одну из небольших комнат, служившую, судя по всему, кабинетом чиновника. Обстановка здесь была такая же бесхитростная, но добротная. Все в матово отшлифованном дереве – от письменного стола до шкафа со множеством выдвижных ящичков. Голубые занавески, на стенах – фотографии жены, детей, внуков, полосатой кошки и Бобика-Тобика в деревянных же, неполированных рамках. Честных вытянул на себя один из увесистых ящиков и достал какую-то папку – дорого отделанную кожей и золотыми позументами. Руки его тряслись, но вовсе не от водки, а от какого-то священного трепета, исходящего прямо из грудины.

– Глянь сюда, – с придыханием сказал он, доставая пожелтевший листочек с мелким почерком, помещенный в плотный прозрачный файл.

– Что это? – Денис наклонился и увидел красивые взмывающие вверх загогулины над буквой «д» и витиеватую Ѣ в тексте.

– Это утерянная страничка из письма Гоголя к своей матери, – голос Виктора Ивановича вибрировал, срывался, в глазах стояли слезы, которые он вытирал тыльной стороной неуклюжей мужицкой ладони. – Тысяча восемьсот двадцать девятый год. Нет ни в одних официальных источниках, из частной коллекции, ори-ги-нал…

Последнее слово он произнес так, будто в бреду открывал внукам пароль от личного кабинета Сбербанка или шифр сейфа с золотыми слитками. Неудивительно, что письмо хранилось под толстым слоем прозрачного пластика, потому что Честных, читая его строки, реально плакал, заливая слезами драгоценный экспонат.

– Молитесь обо мне, добрейшая матушка! Мне так всегда бывает сладко в те минуты, когда вы обо мне молитесь! – что-то типа этого декламировал Виктор Иванович, но Денис его уже не слышал.

В голове Сидоренко, в его виртуальной записной книжке возник пункт, обведенный жирным красным маркером: «Коллекционирует подлинники!!!»

– Это потрясающе, это просто чудо какое-то! – наполнив свои глаза актерской влагой, восклицал Денис. – Где же вы его раздобыли?

Честных горячо рассказывал какую-то историю о петербургских родственниках и об их предках, которые знавали Гоголя, Белинского, Жуковского и еще бог знает кого. О каких-то старых квартирах, потерянных и найденных после революции документах… Денис его не слушал, он нетерпеливо ждал паузы, чтобы вставить волнующий его вопрос:

– Виктор Иванович, дорогой, а у вас уникальные экспонаты только в области литературы?

– Нет, что ты, – хлопнул его по плечу Честных. – У меня подлинник чертежа станка Андрея Нартова – личного токаря Петра Первого, тысяча семьсот пятнадцатый год!!!

– Что вы говорите?

– Да, у меня холст Айвазовского «Судакский вид». Оригинал находится в Симферопольском художественном музее, но ты же знаешь, что Айвазовский сам писал копии на свои картины. И вот одна из них, кисти самого мастера, находится у меня!

Честных провел Дениса во вторую комнату, что была спальней. Над дубовой супружеской кроватью висело полотно в простой раме со спокойным пейзажем: фрагмент Судакского залива, дальние горы в дымке и нехитрые фигурки отдыхающих татар под развесистыми деревьями.

– Вторая половина девятнадцатого столетия, ты только подумай! На ней дыхание самого гения!

– Немыслимо, грандиозно, великолепно! – поддакивал Денис, радуясь, как ребенок, предвкушению решенной задачки.

Снизу его уже настойчиво звал Степка. Сидоренко обнял чиновника и тихо произнес:

– Вы – уникальный человек, Виктор Иванович! На фоне внешней простоты и даже аскетизма вы так тонки душой, так чувствительны к искусству! Коллекционировать подлинники – это так достойно! Я в восхищении! Почту за честь еще раз побывать в вашем доме. Если не откажете.

Честных сгреб его в охапку и по-отцовски постучал могучей ладонью между лопатками.

– Ну что ты, дружище! Всяк коллекционер счастлив, когда может похвастаться своими экспонатами. Любой коллекции нужны глаза, понимаешь? Я рад, что ты оценил мои скромные потуги. Не каждому другу я могу так полно раскрыться. Ты – просто находка, Денис. Жду тебя в любое время!

Обоюдосчастливые, они расцеловались у крыльца дома, спотыкаясь о кошку полосато-шпротного окраса. Тобик-Бобик что-то буркнул на прощанье из конуры, некрасивая, но любимая Татьяна подарила Денису банку собственноручно закатанных соленых огурцов. Серый «Опель» Степки фыркнул и укатил по мытищинским буеракам в благословенную Москву. Где вершились судьбы. Где позвякивали бокалы грядущего триумфа. Где витал в воздухе грандиозный проект Сидоренко, чьи хромосомы, возможно, оставляли желать лучшего, но не здесь и не сейчас.

А здесь и сейчас, в бессонной ночи, Антон Андреевич Барбакин, сходивший с ума по неминуемой потере семейного гнезда, взял трубку и услышал заветные слова:

– Ну что, глубокоуважаемый светило отечественной психиатрии! – звенел злой и одновременно радостный голос Сидоренко. – Ваш вопрос решаем!

– Да что вы говорите? – не поверил Барбакин.

– Готовьте деньги. Много