Копия Веры - Катя Качур

столы, пока Павлик аккуратно вел Веру Петровну к машине. Он держал ее нежно, но в каждую секунду готов был тисками сжать грязные худые запястья, чувствуя, насколько покорность матери нестабильна. Внезапно, увидев свой «Лексус», Вера Петровна остановилась и засмеялась.

– Это твоя машина, мама. Помнишь? – ласково спросил Павлик, гладя ее по вонючим слипшимся волосам.

– Моя машина, – повторила она, улыбаясь. – Я хочу на ней поездить.

– Конечно, мама, – обрадовался Павлик хоть какому-то диалогу. – Обязательно поездишь. Ты и в страховку вписана, и ключи – вот они, висят у меня на брелоке.

Он осторожно открыл пассажирскую дверь и усадил мать на переднее сиденье, водрузив ей на колени дурацкий пакет со стаканчиками. Затем торопливо обошел машину и быстрее сел за руль в страхе, что мама сорвется и убежит. Но Вера Петровна сидела с блаженным лицом и гладила липкими пальцами полированную деревянную панель и кремово-белую кожу кресел. До дома доехали без эксцессов. Павлик завел маму в квартиру, закрыл дверь на три замка и цепочку, посадил ее, грязную, на диван и только тогда позвонил Вене, сообщив, что мать нашлась.

– Дядь Вень, обзвони всех, расскажи эту новость. В первую очередь Натусе. Я уже не в состоянии. Сейчас вызываю сиделку, и будем маму купать. Все подробности потом.

* * *

Первая вода, которую слили из-под Веры Петровны, была рыже-болотной. Волосы ее, испачканные в чем-то липком, сиделка промывала десять раз. Обнаружив наметанным взглядом личинки вшей, она метнулась в ближайший хозяйственный и купила керосин. Чтобы постричь коричневые, обгрызенные ногти, Павлик мертвой хваткой держал мамины руки, а сиделка, невзирая на сатанинские вопли Веры Петровны, делала свое дело. По той же схеме изобразили простейший педикюр на ногах. Всю одежду – дорогие когда-то вещи, достигшие за десять дней состояния ветоши, – Павлик спустил в мусоропровод. Последними в открытый люк полетели кроссовки Гуччи, которые Мустакас покупал маме в Италии в бутике бренда. Вот только рваный пакет из «Пятерочки», набитый пустыми стаканчиками из-под кофе, Павлик не решился отправить на помойку. Он оставил его в коридоре, попросил сиделку заменить пакет на новый, перемыть все стаканчики и ежедневно наливать в них по несколько капель разных сортов напитка. Наверняка Антон Андреевич одобрил бы этот шаг, но Мустакас-младший перестал ему звонить, решив больше не ломать мозги научному светилу. Вера Петровна, которая отныне и без того получала кофе в безграничном количестве, часто подходила к своим стаканчикам и вытягивала из них остатки жидкости. В целом мама стала спокойнее, много рисовала, ела зефир, но теперь ее навязчивой идеей стала машина. Она почти ежедневно просила Павлика катать ее на любимом «Лексусе», и они, во избежание пробок, ездили по ночной осенней Москве привычными для нее маршрутами: в ателье в Измайлово, к дому Натуси (та всегда ждала с кофе и горячим брусничным пирогом), к кафе на «Третьяковской». Темное пустое кафе очень волновало Веру Петровну. Они садились за столики, благо летняя веранда еще не была разобрана, и смотрели на украшенные огнями витрины бутиков, мокрую от дождя брусчатку и одиноких ночных прохожих.

Павлик все собирался сходить в это кафе сам, в дневное время, и порасспрашивать работников о копии Веры. Но каждый раз, когда такая мысль приходила в голову, он осознавал бредовость этой затеи. Что он спросит у официантов? Какой вопрос задаст бариста? Кто из их посетителей пьет кофе с порохом? Да все! Ведь оно значится в карте напитков. Не видели ли вы странных клиентов? А почему копия Веры должна/должен быть странной? И почему ему об этом должны сообщать? Он кто, работник прокуратуры? Опер? Следователь? Павлик изводил себя подобными рассуждениями. Что-то нужно было предпринимать. Но что? Мустакас чувствовал необходимость подсказки, благословения. Но Дилерма не звал на заветный перекресток, а больше спросить было не у кого. Павлик вновь стоял у зеркала в ванной (единственное не закрытое тряпкой из-за причуд матери), вновь чистил зубы, вновь выходил из своего и опускался в ее тело, но ответа не получал. Затем раздевался, принимал контрастный душ и докрасна вытирался пушистым полотенцем. Думая о своем и растирая могучую вулканическую спину, зацепился взглядом за татуировку на правом бицепсе, поразмышлял о том, что надо бы сходить к мастеру и обновить Веру, цвета уже потускнели, взгляд померк… и вдруг хлопнул себя по лбу: «Вера! Дорогая моя Вера Саввична Мамонтова. А давно ль я не видел тебя вживую, моя икона, моя святыня, моя девочка, которую я пережил уже почти на двадцать лет!» Павлик отчетливо понял, что должен вновь поехать в Абрамцево, где не был почти полтора десятилетия с момента маминой аварии и болезни.

Глава 33

Святыни

На следующий же день Павлик сел в отремонтированную «бэху» и отправился в Абрамцево. За пятнадцать лет усадьба мало изменилась. Те же пряничные деревянные домики на фоне осеннего леса, та же церковь Спаса Нерукотворного, построенная по эскизу Васнецова. Те же росписи Поленова, Репина, Врубеля. В главный усадебный дом, где висела Вера, так же не пускали без экскурсии. Павлик, сверяя свои ощущения с детскими, стоял на крыльце и, теребя в руках входной билетик, ждал сбора группы. К его великому изумлению, по усыпанной мелким гравием дорожке к дому прошуршала инвалидная коляска. В ней сидел мальчик, везомый своим папой. Глаза мальчика были скошены к носу, ладони и стопы неестественно вывернуты. «Бедняга, – подумал Павлик. – Интересно, справился бы с ним Дилерма?» Когда группа собралась, экскурсовод, пожилая дама (уж не та ли, которая встречала еще колясочника Павлика?), повела людей по комнатам и анфиладам. Павлик, зная экспонаты наизусть, больше наблюдал за мальчиком-инвалидом. Тот явно воспринимал все, что ему говорили, улыбался и хмурился впопад и даже задавал неглупые вопросы, но дурацкая земная скорлупа корежила его мозг чудовищным несовершенством. Павлик представил одну из капсул в огромной Вселенской лаборатории с кровью, нашпигованной черными нитями – болезнью. Очистится ли эта кровь со временем? Сработают ли заслонка и фильтр, когда жизнь бедняги подойдет к концу? Вольется ли через столетия уже новая кровь в здоровый отсек? Пока Павлик размышлял, невольно страхуя колясочника по ходу движения и помогая его отцу поднять и спустить сына с крутой узкой лестницы, дошли до Красной гостиной. Все те же экспонаты, те же картины, та же скатерть с росписями гостей дома Мамонтовых. Тот же рояль из красного дерева и бордовые столбики с бархатной лентой, мешающие подойти к Вере вплотную. На этот раз Павлик не пытался крушить заграждения и просто встал максимально близко к боковой стене, где в массивной