Копия Веры - Катя Качур

нетребовательной, но благодарной всякой земной милости, даже выброшенным огурцам. Наученный Петей Рыжим тонким уловкам старить иконы, добавляя им пару-тройку веков и обеспечивая тем самым себе безбедную жизнь, Володька не умел пользоваться деньгами. Он, в отличие от Пети, не знал, куда их тратить, носил китайские треники с растянутыми футболками из магазина «Смешные цены», питался шаурмой из киосков, шел домой пешком через всю Москву, если засиживался допоздна и пропускал последний вагон метро. Вызвать такси считал непозволительным барством, хотя на его банковских счетах чахли миллионы. Даже тратиться на замену дверного звонка не хотел. Зачем? Каркает же себе как-то… Да и гости к нему приходили редко. С заказчиками встречался на их территории, имея для этого один «приличный» костюм, который не менял лет тридцать, и старомодные узконосые туфли. Помимо маргинальной реставрации, помогал еще и местным храмам. Как и во времена Петьки, батюшки из разных приходов несли ему свои постаревшие, обгоревшие иконы и просили «подкрасить» за бутылочку яблочной самогонки и корзинку пирожков, что напекла матушка. Володька не отказывал. И видимо, поэтому Господь Бог прощал ему криминальные шуры-муры и питал благодатью: за восстановленные лики Николаев Чудотворцев, Пантелеймонов, Архангелов Михаилов с Гавриилами и Богородиц разных школ и направлений.

Сейчас Володька восстанавливал Владимирскую Богоматерь из подмосковного храма, чей лик и одежду обожгла нечаянная свеча. Досталось и нежному тельцу маленького Христа, через плечо и ножку которого пролегло пламя.

Помыв после селедки руки ржавой водой из крана и насухо вытерев мягкой впитывающей тряпкой, они приступили к работе. Деревянную основу где-то полтора на два метра Володька уже привел в порядок, подправил левкас и начал восстанавливать утраченную темперу на фигуре Богородицы. Для нимба накануне заготовил «творёнку» – раствор из сусального листового золота, которое залил пищевым гуммиарабиком[16] и два часа после растирал пальцами. Жир с пальцев – обязательный компонент этой смеси – был у Володьки каким-то особенным, качественным, будто смола, истекавшая с мироточащих икон. Затем он слил остатки жидкости, отжал через капроновый чулок, просушил и тонкой кистью начал наносить золотую краску на подложенную под нимб профильтрованную охру и лак.

– А ты, чтоб не толкаться лбами, возьмись за малыша, – кивнул он Павлику.

Павлик замер от предвкушения блаженства. Владимирская Богоматерь вызывала в нем особый трепет. В отличие от своих «подруг», она была предельно человечной, неформальной. Ее любовь сочилась сквозь тонкую кожу, грустные глаза, знающие о будущих муках сына, а потому ее прикосновение к младенцу казалось особенно нежным. Она держала его на правой руке, а он обнимал ладошками ее шею и прижимался к щеке. Ни на одной другой иконе они не были так близки. А еще пяточка. Эта пяточка маленького Господа, которая смотрела прямо в душу. Пяточка, трогающая до слез, ведь больше нигде ее нельзя было увидеть. Говорят, икону писал сам апостол Лука, но стопа младенца, развернутая к прихожанам, появилась гораздо позже, во время реставрации пятнадцатого века. Так или иначе, пяточка умиляла Павлика, и он, надев маску, склонившись над полотном, принялся восстанавливать утраченный слой темперы именно с нее. Лик Богородицы уже был подправлен Володькой, и она смотрела на Павлика с благодарностью. Она была похожа на Веру-маму, на Веру-картину, на веру, которую с детства хранил Мустакас в своем сердце. Веру в чудо, в милосердие вокруг живущих. Вот и сейчас его грудной метроном стал урежать ритм, успокоился, впустил в себя свет божественной пяточки и бездонных глаз Богородицы. По ходу работы Павлик все-таки столкнулся лбом с Володькиной головой и через пульсацию венки на его виске понял, что благодать спустилась и на друга. Так они сидели часами. Точные движения кисти, никому не понятный, но такой умиротворяющий диалог.

– Вот тут грязечкой прибей, – говорил Володька.

– Ща. Вот здесь подфуфлю, – отвечал Павлик.

– Смотри, как сгриблился[17] мафорион[18] внизу…

– Лишка содрал с хитона, зафузить надо…

– Шикарная творёнка, у меня бы хрен такая получилась…

– А я б Айвазовского не скопировал… Каждому свое… – тихонько бубнил Володька. – Кстати, Петя Рыжий приезжал, видел его?

– Нет, озверел тут со своими проблемами, – вздыхал Павлик. – Соскучился. Какой он?

– Плотный, дорогой, седой. Настоящий Шлессельман. – Володька выводил кистью обод золотого нимба. – Сходили пару раз в ночные клубы, напились. А потом его и след простыл. Говорят, нашел маслуху[19] редкую и носился с ней, как ужаленный, по всем экспертам.

– Икону? – переспросил Павлик.

– Нет, живопись какую-то, – Володька сделал ударение на последнем слове. – Явно выгоду немалую учуял. Я-то его взгляд знаю, когда он на нечто стоящее натыкается. Как вурдалак становится. Глаза красные, горят, из носа пар идет…

– Эх, Петька, – улыбнулся Павлик, представив вурдалачьи глаза друга, – люблю его, подонка…

После нескольких часов корпения над иконой хитон младенца заиграл тонкими золотыми линиями на красной подложке, а пяточка засветилась всеми оттенками нежности. Павлик, отражая излучение божественной ножки, тоже засиял, просветлел и окончательно решил пойти в кафе, за какого бы идиота его там ни приняли. Быть Черепаном в этой жизни он уже привык.

Глава 34

Кафе на Третьяковке

Приближался ноябрь. Внутренний зверь Павлика выл от безысходности наступающей зимы и ухудшения маминого здоровья. Она обессилела настолько, что большую часть времени лежала в постели и монотонно повторяла какую-то словесную абракадабру. От частого употребления кофе у нее скакало давление, но лишить мать любимого лакомства и пережить еще один побег Павлик был не готов. Более того, ее привычный пакет со стаканчиками лежал рядом с диваном, ежедневно наполнялся сиделкой и был в постоянном пользовании у Веры Петровны. Она машинально опускала руку в пакет, долго шуршала полиэтиленом, доставала стакан и выливала себе в рот кофе, попутно проливая жижу на чистую постель. Раз в неделю в ней появлялась какая-то сила, она вскакивала, начинала рыться в своих вещах и в ящиках коридорной тумбы.

– Что ты ищешь, мама? – спрашивал Павлик.

– Деда, ну когда мне начнут давать ключи от машины! – своенравно вопрошала она. – Я уже давно выросла, а папа уже с год как научил меня водить!

* * *

– Деда, ну когда мне папа начнет оставлять ключи от машины? Я уже давно выросла… – капризничала Поленька, когда Архип собирался везти ее в музей на метро.

– Любонька, во-первых, тебе и пятнадцати нет, и ты еще не получила права. Во-вторых, Москва парализована пробками, а парковка в центре стоит бешеных денег. Прекрасно доедем на подземке.

Дед смешно называл метро подземкой. Он сильно постарел, волосы его поседели добела, морщинки покрыли все лицо, утопив в себе легендарные ямочки-насечки на щеках, зелень глаз потускнела, подернулась мутной