Копия Веры - Катя Качур

золоченой раме висела Вера. Они посмотрели друг другу в глаза. Это было легко, ибо Васнецов повернул зрачки своей любимицы вправо. Вера слегка улыбнулась. Она подросла, стала более женственной, и ее линия губ явно затмевала улыбку Джоконды.

– Ты как? – не открывая рта, спросила она.

– Кручусь потихоньку, – мысленно ответил Павлик. – Прости, не заглядывал к тебе давно. Мама болеет, знаешь?

– Знаю, – просто сказала Вера. – Дилерма рассказывал мне об этом.

– О! Ты тоже с ним встречаешься? – воскликнул Павлик.

– Ну да, на том перекрестке, где и ты.

– Передавай ему привет. Мне очень не хватает его совета.

– Ищешь копию Веры? – лукаво прищурив глаз, спросила Мамонтова.

– Да, – кивнул Павлик и подавился подкатившими слезами. – Ты и об этом знаешь?

Она рассмеялась. Легкий кракелюр отреставрированного лака на миг разошелся, подвинув краски на холсте.

– Копия Веры вскоре будет продана с аукциона как оригинал почти за два миллиона долларов.

– Ты о чем, Вера?

– О твоем этюде, что ты написал в юношестве.

– Что за бред?

Павлик потряс головой и растер кулаками глаза. Журчание экскурсовода продолжалось, люди вокруг глазели по сторонам, мальчика-колясочника привлек подсвечник, что стоял на рояле, и он тянулся к нему непослушными кривыми ладонями.

– Экспонаты руками не трогать, – предупредила экскурсовод.

Павлик снова посмотрел на Веру в надежде увидеть ее классическое, застывшее в полотне выражение, но она снова улыбалась джокондовской улыбкой.

– Вера, не дури меня, – серьезно сказал Павлик, и на него неожиданно обернулись все участники группы. – Я говорю о своей матери. Где мне найти ее копию?

На этих словах на Мустакаса уставился даже мальчик с ДЦП, в его скошенных глазах промелькнуло неподдельное удивление. Павлик тряхнул головой и пробормотал «извините».

– Ты на правильном пути, – ответила Вера, возвращаясь к привычному выражению несмеяны. – Только не оставляй маме ключи.

Павлик выдохнул и так сильно прижался к заградительной ленте, что экскурсовод посмотрела на него как на вандала.

– Вы что-то хотели спросить, мужчина? – окликнула она его.

Чтобы не выглядеть умалишенным, Павлик кивнул головой и с видом знатока произнес:

– Есть ли у вас данные, Виктор Михайлович Васнецов писал эту картину с первого раза или к ней имелись предварительные этюды?

Экскурсовод сразу оживилась и посмотрела на Павлика с бо́льшим уважением.

– Прекрасный вопрос, – воодушевленно начала она. – Вы знаете, мы были уверены, что картина художника существует в единственном экземпляре. Но недавно иностранные газеты написали о будто бы найденном этюде к этому полотну. Но пока доказательств никаких нет, и мы, абрамцевцы, с нетерпением следим за развитием этой новости.

Павлик поблагодарил приятную седую даму, незаметно послал Вере воздушный поцелуй, поймав в ответ такой же, и, прошагав мимо последней залы в экспозиции, направился на выход. Сумбур в его мозгах только крепчал. Возвращаясь за рулем по Ярославке домой, он прокручивал в голове полученную информацию – достоверную и вымышленную. Итак, достоверно: экскурсовод сказала о якобы найденном этюде к картине «Девушка с кленовой веткой». Ну что ж, почему бы и нет. Кто бы запретил Васнецову набросать этюд к картине? Вера упомянула что-то о его, Павлика, юношеской копии. Стоп, а это уже фантазии. Конечно же, Вера ничего не говорила. Это его воспаленный, измученный поиском мамы и бессонными ночами мозг выдал несуществующий диалог. Просто слово «этюд», произнесенное работницей музея, спроецировалось у него на реальный этюд, который он написал в детстве. Все. Точка. На этом закончим. Но там были еще слова о правильной дороге и каких-то ключах. Павлик настежь открыл окно и закурил, выпуская дым наружу. «Ну что ж, зачем-то же я ездил к Вере? Видимо, для того, чтобы нащупать нужную мысль, – ходил уже по второму кругу Павлик. – И вот она, мысль: я на правильном пути, и у меня есть ключ к отгадке. Стоп, какой, на хрен, ключ, какой путь???» Павлик хотел было набрать телефон Вени и поделиться с ним впечатлениями о поездке, но пожалел бедного старика, перегруженного чужими проблемами. Однако потребность поговорить оказалась настолько мучительной, что он ткнул на экране автопанели телефон Володьки и, услышав в ответ «алло», прокричал ему:

– Я еду к тебе, слышишь?

– Слышу, не ори, едь, – спокойно сказал Володька.

– Приготовь мне какой-нибудь фронт работ! – орал Мустакас. – Немедленно!

– Какой еще фронт? – лениво спросил Володька.

– Да хоть клей перемешать, хоть мастерскую подмести! – не снижал децибел Павлик. – Мне надо поработать руками и выключить голову. Иначе я свихнусь.

– Да ты всегда был с прибабахом, – констатировал Володька. – Ну ладно, приезжай, жду. Я как раз над Владимирской работаю…

* * *

Павлик остановился у маленькой двери в стене многоэтажного дома и нажал на грязную кнопку звонка. Звонок со временем осип, превратившись из журчащей трели в кашель вороны. Но Володьку это мало волновало. Он, шаркая резиновыми китайскими шлепанцами, подошел к двери и заглянул в глазок. Даже сквозь крошечное око было видно, как Павлик взволнован.

– Заходи, – Володька распахнул дверь и подставил другу плечо, чтобы тот не упал – так шатко выглядел его товарищ. – Селедку будешь?

– А черный хлеб есть? – уточнил Павлик.

– Есть. И горчица. И банка забродивших огурцов, соседка на помойку выбросила прямо закупоренной, я подобрал. Она, правда, взорвалась при вскрытии, но продукт ядреный, против запоров самое оно.

– Неси, – не побрезговал Павлик.

Они зашли в смежную с мастерской комнатушку, служившую кухней и подсобкой. Володька расстелил рекламную газету, что ежедневно совали в почтовый ящик, вскрыл ножом толстую упаковку селедки «Матиас», нарезал большими ломтями бородинский хлеб, положил на куски по целому пласту жирной рыбьей спины и, ловя языком капли масла, стекающие вдоль запястья, покрыл все это густым слоем горчицы. Затем выудил из трехлитровой банки забродившие огурцы и выложил их прямо на тефлоновую скатерть. Павлик впился в бутерброд с селедкой зубами и зажмурил глаза от удовольствия – накатило детское чувство защищенности, когда они после работы обедали на газетке с Веней Чумаковым.

– Ну че? – спросил Володька.

– Дык, жопа, – ответил с набитым ртом Павлик.

– Дык, жопа – это образ жизни, – заметил Володька, хрустя прокисшим огурцом. – Всегда в ней были и умрем в ней же.

В принципе, Павлику больше слов и не требовалось. Он мычал, пережевывая мягкий кисловатый хлеб с толстой селедочной плотью, занюхивал зверским огурцом цвета желтой олифы и запивал газировкой в зеленой пластиковой бутылке прямо из горла. Потом уткнулся лбом в Володькин висок, благо кухонный столик был крошечным, и долго сидел, чувствуя тепло человеческой души. Не осуждающей его, не назидающей, как жить дальше, а просто принимающей Павлика, в состоянии любой «жопы», какая бы с ним ни случилась. Душа Володькина пульсировала в височной вене, была