Копия Веры - Катя Качур

Впервые за многие месяцы психиатр смог унять непрерывный тик правого глазного яблока. Он спокойно опустил веки и почувствовал, как бойкотирующая его дремота наконец соизволила спуститься в старое измученное тело. Еще дед говорил: если проблема может решиться с помощью денег – это не проблема. А значит, его внуки и правнуки будут кормить с рук молодых оленят сладкой морковкой и собирать грибные шляпки величиной с десертную тарелку… Никто не выдворит Барбакиных из заповедных мест. Ведь сами они, Барбакины, священны, неприкосновенны и должны быть хранимы государством. Жаль, что последнее берет за это слишком высокую плату.

Глава 31

Старый чердак

Петя Рыжий евреем не был. Но в девяностые, когда толпа его друзей эмигрировала в разные страны, начал готовить себе почву для законного переселения в Израиль. Почему-то ему казалось, что именно там он сможет найти себе клиентуру согласно осуществляемой деятельности. А именно маргинальной реставрации икон. И судьба немедленно откликнулась на Петин запрос. В ночном клубе «Титаник» на Беговой, где Рыжий периодически растлевал подопечного Володьку, он познакомился с Адой – веселой, красивой девушкой, попавшей сюда случайно: ее подруга отмечала день рождения и пригласила в свою компанию. У Ады были потрясающие глаза в черных пушистых ресницах и не менее потрясающие ноги в черных сетчатых колготках. Между ногами и глазами имелась грудь с черной нательной иконкой. На всю эту комбинацию – глаза, ноги, грудь, иконка – и среагировал не совсем трезвый Петя. Вначале он танцевал с Адой под убойный металл, потом сосался на медляках под Юру Шатунова, потом целовал ее грудь под визг ментовской сирены, потом нашел себя с Адой рядом с лавочкой возле ипподрома. Стоял август, активно падали звезды. Или это были фары проезжающих мимо машин, ибо лежали полуночники на асфальте и смотрели в сторону горизонта.

– Как красиво, – Ада еле двигала губами.

– Иконка у тебя – фуфло, – не внял ее восторгам Петя. – Хочешь, нарисую тебе классную? Или вообще обрамлю небольшой кусок старинной иконы, и будешь носить на груди? Восемнашку, семнашку?

– Ты о чем?

– Ну восемнадцатого века образочек могу вырезать из старой иконы и перенести тебе в медальон.

– А че, круто, – ответила Ада. – Знаешь, я в этом мало шарю, а тебя с отцом моим надо свести. Он очень иконописью интересуется. И антиквариатом.

– А какая у него фамилия? – оживился Петя.

– Шлессельман, – заплетаясь языком, ответила Ада, – как и у меня.

– А хочешь, я женюсь на тебе? – вдруг вскочил Петя.

– На хрена? – изумилась Ада.

– А че мы как не люди, – рассудил Петя. – Целуемся, обнимаемся под лавкой. Пусть уж у нас дети будут, внуки. Я твою фамилию возьму. Уедем в Израиль, на Землю обетованную.

– Вообще-то мы и так собираемся уезжать, – окончательно протрезвела Ада.

– Тогда айда в ЗАГС, – Петя поднял руку с крупным циферблатом. – Через шесть часов он откроется…

* * *

Проспав до восьми на ступеньках ЗАГСа и подав в то же утро заявление, Петя остался с Адой навсегда. И хотя был старше ее на пятнадцать лет, красиво взрослел, покрываясь породистой сединой, не изменял, любил общих детей (их родилось пятеро), уважал тестя с тещей. В общем, оказался образцовым евреем. Спустя несколько лет жизни в Израиле Петр Шлессельман вместе с чадами и домочадцами переехал в Англию, где в лондонских художественных кругах снискал славу исключительного мастера по реставрации икон, искусствоведа, знатока русской живописи XVIII–XX веков. Его фамилия на экспертизе в частных сделках и даже на крупных аукционных торгах «Кристис» и «Сотбис» означала полнейшую гарантию подлинности, как если бы картину продавал сам автор, воскреси его в наше время. Ввиду высоких моральных и материальных обязательств перед поставленной подписью он уже не мог заниматься маргинальной реставрацией. Но душа ныла по прежнему делу, и когда было совсем невмоготу – звонил в Россию старому приятелю Володьке и наслаждался рассказами друга об удачных находках и выгодных продажах. Раз в пять лет Петя вырывался в Москву, несся в свою бывшую мастерскую в Медведково и, растирая по щекам слезы вперемешку со старой олифой и рыбьим клеем, корпел с Володькой над какой-нибудь милой краснушкой или выжженным свечой ликом Богородицы. Последний раз Петя Шлессельман навестил столицу в 2023-м. Поработал над Вседержителем XIX века, помотался с Володькой по всем ночным клубам Москвы (эх, где ты, наш «Титаник»), убедился, что красивее молодой Адки, которую он снял в девяностых, до сих пор никого не появилось, и поехал к другу Валере, которому перед эмиграцией продал дачу. Давно уже не отапливаемый домик из белого кирпича, построенный тридцать лет назад, сильно обветшал. Валера с семьей появлялся здесь редко. В основном летом, собирая друзей на шашлыки. Огород затянулся высокой травой, плодовые деревья разрослись и требовали ухода, дом, пропахший изнутри плесенью, скорее отталкивал, чем привечал. Петя, опять же смахивая скупые слезы, ходил по полупустым комнатам, в которых раньше кипела жизнь, и трогал профессиональной ладонью реставратора отсыревшие обои, подсвечники на облезлом комоде, старые, заскучавшие зеркала. Со второго этажа на деревянный чердак вела приставная лестница со сломанными ступенями. Петя проверил на прочность две-три оставшиеся перекладины, поднялся до уровня потолка, открыл трухлявый люк и, подтянувшись на локтях, влез на захламленный чердак. Запах сгнивших тряпок и изъеденного жуками дерева ударил в нос и затмил аромат шашлыка, что Валера готовил в огороде. Груды старых шмоток, бывших модными в девяностые, растянутые свитера, Адкины железные бигуди, которые надо было варить в кастрюле, проржавевшая клетка, где жила пара японских амадинчиков. Тёма и Эдик. Петя вспомнил их невесомые перышки и закрыл влажные глаза руками. Они так любили друг друга, спали, прижавшись серенькими телами на жердочке, целовались, бесконечно ворковали. Потом Тёма внезапно погибла, а через месяц, не сумев пережить потерю, умер и Эдик. Милые, нежные птички. Капельки Петькиной молодости, свободы, куража. Всего самого прекрасного в жизни, когда он был еще Рыжим. Рыжим, модным, наглым, незаконным, счастливым. Израиль и Европа дали деньги, почет, стабильность, но забрали хмельную волю. И, держась за прутья истлевшей клетки, Петя поймал себя на том, что рыдает в голос. Как мальчишка, у которого отняли удочку. Как подросток, которым пренебрегла любимая девчонка.

– Петька, шашлыки готовы, водочка стынет! – кричал снизу Валерка, и запах жареного мяса действительно начал глушить тоску воспоминаний. – Айда, быстрее!

Петька растер испачканными руками воспаленные глаза, выдохнул и уже собрался было спускаться вниз по колченогой лестнице, как вдруг его внимание привлек фрагмент какого-то прямоугольника, торчавшего из-под тряпок в углу. Петя сделал четыре широких шага, споткнулся обо что-то, упал, распорол джинсы на коленке, матюгнулся,