Копия Веры - Катя Качур

– Верно, верно, Денис, голубчик мой! Какой вы все-таки мудрый, как я вам доверяю, – залебезил психиатр. – Я найду деньги, найду. Главное, чтобы все было без обмана.

– Обижаете, Антон Андреич! – хмыкнул Денис. – Разве я способен на обман? Да и потом, знаете, для меня такое крупное дело – тоже азарт. Все рассчитать, нигде не ошибиться. И конечно, я должен заручиться вашим безграничным доверием.

Они встали, пожали друг другу руки и обнялись, как родные братья.

– Вы небось клиентов важных отменили ради меня? – тепло спросил Денис, накидывая богатую кожаную куртку.

– Да что там важных. Сплошные шизофреники. Один глюки видит на месте собственной внучки. Второй мать свою с другим человеком путает. Тьфу! Кстати, оба – ваши протеже, – засмеялся Антон Андреевич.

– Да что ж, – улыбнулся в ответ Сидоренко, – я половине Москвы протекцию составляю. Кого только среди них нет. И шизофреники, и гении. Ну, бывайте. Готовьте деньги и ни о чем не думайте.

Денис хлопнул дверью, а Барбакин долго смотрел в окно, как тот идет по осенней, подернутой оттенками охры, Москве. Малорослый, невзрачный, лысоватый. Но с такой устойчивой психикой, которой позавидовал бы любой заласканный славой красавец. «Не мой пациент, – подумал Антон Андреевич. – Слава богу, кто-то еще в этом мире не мой пациент…»

Глава 32

Возвращение

Тем временем истинным пациентам Барбакина было не до мировых новостей. Мустакас-старший сходил с ума от видений и голосов в своей голове (принять, что слышит слова бывшей жены от любимой внучки, он просто не мог). А Мустакас-младший вторую неделю искал свою мать. Портрет, переданный ему опером Сухановым, работал железно – Павлику по нескольку раз в день звонили люди и сообщали, что видели точь-в-точь такую женщину. То она рылась в помойке, то попрошайничала за столиками возле какой-то шаурмичной, то грелась в предбанниках магазинов, откуда ее сейчас же выгоняли. Павлик вместе с Веней, как две гончие, срывались с места и ехали по названным адресам. Но застать Веру Петровну нигде не могли. Она растворялась, как мираж, исчезала в переулках и подворотнях города, будто бы рыскала не в реальной Москве, а в параллельном мире, изредка материализуясь перед случайными прохожими. И вот на десятые сутки поисков случилось чудо. Павлик взял трубку в ответ на очередной звонок и услышал сдавленный шепот с ярким нерусским акцентом.

– Павил, эта ви?

– Да, слушаю вас, – ответил Мустакас.

– Срочна приезжать в моя кафи, в Измайлава, – коверкал слова голос. – Твой мама у миня. Она голодный. Я вынес ей два бургер и три стакан кофи. Гони, брат. Я ее задержать.

Павлик, минуя лифт, маневрируя тростью, неуклюже, как сдутый мячик, скатился по ступенькам с восьмого этажа, спустился на подземную парковку, сел в свою «бэху» и включил зажигание. Надежный немец неожиданно зафыркал, забулькал и отказался заводить мотор. Чертыхаясь и матерясь, Павлик выбрался из машины, бестолково обошел ее со всех сторон, сел в салон и повторил попытку. «Бэха» не завелась и на этот раз. Он плюнул, буквально собрав всю слюну во рту, и поковылял к маминому «Лексусу», стоящему на этом же паркинге. Павлик давно хотел его продать, но в эпоху засилья китайских машин жалел расставаться с истинным японцем. Раз в несколько месяцев он мыл черный «Лексус», ежегодно покупал на него страховку, по старинке вписывая в нее себя и маму, иногда ездил сам, но в остальное время машина простаивала без дела. Ключи от обоих автомобилей висели у Павлика на одной связке. Черный мамин богатырь завелся без капризов. Мустакас вырулил из тонкого кишечника парковки наружу и рванул в Измайлово, подсекая другие машины, несясь по выделенке и нарушая все правила. За последние десять дней ему на телефон пришло штрафов на десятки тысяч рублей. Подкатив к парку, въехав с боковой дороги прямо на его территорию (что тоже запрещено), Павлик остановился буквально в ста метрах от кафе-киоска. Он вышел из машины и украдкой, стараясь не стучать тростью, приблизился к будке с вывеской «Закуски. Горячие напитки» со стороны лавки, где они десять дней назад сидели с Натусей. Все тот же таджик в несвежем фартуке, убиравший грязную посуду, увидел его и кивнул головой в сторону дальнего столика. Там, худая, дрожащая, грязная, в стоптанных кроссовках Гуччи, стояла его мама и допивала из пластикового стаканчика кофе. Кадык Павлика задрожал, тело затряслось в нахлынувших рыданиях, но таджик помотал головой и приложил палец к губам. Павлик послушался, совладал с собой, осторожно, не опираясь на трость, подошел к Вере Петровне и легко коснулся ее плеча. Мама подскочила, выстрелила всем телом, будто пружина, и хотела было бежать, не оборачиваясь, но сын уже больно сжал ее руки. Она закричала, как подстреленная птица, попыталась вырваться, но тут же подбежал таджик и ухватил огромными лапищами ее за талию.

– Мама, мамочка, родная, тихо, тихо, это я, Павлик, – бормотал Павлик, сжимая ее руки все сильнее и продавливая на них синяки. – Поедем домой. Я покормлю тебя, я дам тебе кофе. Сколько хочешь! С любимыми специями. С порохом!

На слове «порох» Вера Петровна как-то смягчилась, перестала вырываться и заглянула в лицо Павлика почерневшими, впавшими глазами.

– Деда, – из раскрытого ее рта шел отвратительный тухлый запах. – Почему ты так долго не приходил? Я соскучилась. Купишь мне зефира?

Павлик, потрясениям которого за последние дни не было конца, даже не удивился подобной просьбе. Буквально позавчера он отправил курьером оперу Суханову сто упаковок зефира из «Магнита» для неведомого портретиста. Как минимум две коробки с шуршащим целлофаном остались у него на кухне. Конечно, если копия Веры любила это лакомство, то рано или поздно мать должна была его попросить.

– Обязательно, деточка, – подыграл вдруг Павлик. – Зефир ждет тебя дома, поедем скорей.

Вера Петровна обмякла и окончательно перестала сопротивляться. Единственное, она вырвала из рук сына свою ладонь и вцепилась в огромный пакет из «Пятерочки», откуда высовывалась груда пустых стаканчиков.

– Не волнуйся, маленькая, это мы возьмем с собой, – успокаивал Павлик и, воспользовавшись моментом, сунул таджику несколько свернутых пятитысячных купюр.

– Что ты! – возмутился таджик. – Я не нищий! Мать – это святой. За это деньги не брать! – и затолкал упругий сверточек обратно Павлику в карман.

Мустакас похлопал его по плечу и сквозь слезы произнес:

– Спасибо, дружище! Дай бог тебе здоровья!

– Маме твой здоровье! – ответил на прощанье тот. – Такой горе. Мать больной…

Таджик еще что-то причитал, вытирая грязной тряпкой