Копия Веры - Катя Качур

– А рыба – эт че?

– Рыбой клей называется, – улыбнулся парень. – Осетровый, сомовий – для укрепления левкаса. Но это мы в Союзе его используем. А в Европе, например, на кролика клеят. Кроличья мездра высушивается, вываривается, получается коллаген. С осетрами-то у них плохо. Но кролик – фигня. Жесткий, не пластичный. А тебя зачем сюда привезли? Хочешь в подмастерья податься?

– Да… я бы остался, – выдохнул Павлик, – но видишь я какой? Меня возить нужно каждый день… Мы просто с дядь Веней хотим одну картину старинным лаком покрыть. Он сказал, что здесь есть такой.

– Аааа, понял! – оживился Володька. – Как подлинник толкнуть хотите?

– Чего?

– Ну продать копию как подлинник?

– Да нет, что ты, – отмахнулся Павлик. – Это моя работа. Просто здорово получилось, и решили придать старинный вид.

– Зубы-то мне не заговаривай, – вскочил Володька, – ну это ваши дела, я в них не полезу. Айда, подъезжай сюда.

Они приблизились к столу, на котором лежала почти черная икона, залепленная кусочками набухшей байковой ткани.

– Будто на картину горчичники налепили, – подметил Павлик.

– Ага, – засмеялся Володька, – только не горчичники, а компрессы. Поди, не знаешь, откуда берется старый лак?

– Понятия не имею, – признался Павлик.

– Смотри, икона за столетия поновляется десятки раз. И каждый раз на нее кладут толстый слой олифы или лака. Чтобы этот лак собрать, мы кладем компрессы с растворителем, а потом, когда верхние слои размякнут, счищаем скальпелем. Или же собираем тампонами, а затем в баночку, заливаем нашатырем. Вон, видишь, на полке две такие банки?

Павлик слушал, открыв рот. Ему хотелось остаться в этой мастерской навсегда. В мире суровых, неулыбающихся ликов, золотых нимбов, осетрового клея, почерневшей олифы и людей, которые мастерски всем этим манипулируют.

– Нашатырь настоится, выдохнется, останется водная субстанция, – продолжил Володька. – Мы верхнюю часть сливаем, а внизу – чистая доисторическая олифа.

– Феноменально! – только и смог сказать Павлик. – А почему нельзя покрыть икону свежим лаком?

– Ну ты лох, ей-богу, любой эксперт увидит в ультрафиолете новодел. Старая олифа дает светло-зеленое характерное свечение, а современный лак – беловато-синее. Да и на глаз коллекционеры определят. Вон Петя Рыжий. Он в ночи тебе век назовет.

– Давай дружить, – впервые в жизни вырвалось у Павлика. – Я тоже могу вам пригодиться. Я очень хорошо копирую. Ну так дядь Веня говорит…

Володька крепко пожал ему руку и по-братски ударил по плечу.

– Да твой Веня про тебя такое говорит, волосы дыбом. Будто ты в шкуру художника влезаешь, когда копируешь.

– Ну, – смутился Павлик, – есть такое…

На долгие годы этот подвальчик на окраине Москвы стал для Павлика местом силы. Сюда он приезжал опустошенный, после невзгод, подножек и предательств. Садился голова к голове с Володькой, брал фторопластовый шпатель, стеклянный шприц или брюшистый скальпель и лицом к лицу с Богородицей или каким великомучеником латал их бездонные глаза, их скорбно опущенные губы, их великие умные лбы. Но это – в недалеком будущем. А прямо сейчас Петя отлил из бутылки в лекарственный пузырек 25 миллилитров густой, как смола, олифы. И Павлик, возвращаясь домой вместе с Веней Чумаковым, прижимал эту скляночку к сердцу.

На следующий день покрытый старинным лаком этюд Веня повесил на центральную стену мастерской. Через год, по мере разрастания их совместной с Павликом деятельности, картина перекочевала в угол, еще через год – на пол, вместе со штабелями других работ, потом – и вовсе на шкаф. А через девять лет Веня решил расстаться с маленькой мастерской на Поварской и перебраться в более просторную студию на Волхонке. Тогда он распродал почти всю свою коллекцию, а что не продал – отдал друзьям на временное хранение. Копия Веры попала на дачу к Пете Рыжему. Сначала висела в теплой гостиной перед камином, а потом, когда Петя эмигрировал, а дачу продал другу, переехала на неотапливаемый чердак. Ну подумаешь, какая-то не слишком красивая девушка в белом платье. Какого-то художника-инвалида. Но именно такая депортация картины потянула за собой цепочку неординарных событий, остановить которые было не по силам уже никому.

Глава 27

Контурные карты

Информация, полученная от Дилермы, не давала Павлику покоя. Он день за днем пристально смотрел на Веру Петровну, пытаясь разглядеть в ее лице того, второго молодого человека, в котором частично жила ее душа. Две соединенные капсулы с одной кровью снились ему в кошмарных снах. Одна из них непременно лопалась, орошая бордово-ржавыми брызгами близлежащие трубки. Кто же? Кто же уйдет первым во имя жизни другого? Как найти ее продолжение в этом мире? Павлик решил не рассказывать Антону Андреевичу, который так близко оказался к истине, о новом знании. И вообще старался больше не сообщать о чудачествах матери, связанных с расщеплением ее мозга и души. Просто докладывал, как мама все забывает, как теряет ключи, обвиняя в их краже сиделку, как наполняет ванну только горячей водой и может обвариться при попытке искупаться, как выходит на лестничную клетку абсолютно голой.

– Да, да, это классические проявления деменции, – подтверждал психиатр.

С какого-то момента Вера Петровна перестала узнавать себя в зеркале. Смотрела на свое отражение и кричала, что та страшная женщина, которую она видит, хочет ее убить. Павлику пришлось занавесить все зеркала в квартире. Однажды утром мать вдруг взглянула на часы и завопила: опаздываю на фабрику!

– Проход на «Большевичку» закрывается в восемь ноль-ноль, – плакала она. – Принесите мне кримпленовое платье и бежевые туфли!

Павлик помнил это кримпленовое платье. Мама носила его, не снимая, несколько лет, все его корсетно-колясочное детство. Он попытался купить нечто похожее, коричневого цвета, но Вера Петровна порезала его ножницами, рыдая, что «это не оно». На фабрику она «собиралась» каждое утро несколько месяцев подряд. Антон Андреевич кивал головой и назначал новые антидепрессанты с транквилизаторами. В то же время Верин мозг частенько переключался. Она продолжала разговаривать на английском и китайском, причем уровень языка постоянно совершенствовался. Она продолжала рисовать черно-белые портреты неизвестных ей людей. Она продолжала называть Павлика «дедом» и ластиться к нему, как кошка.

* * *

Павлик попытался провести эксперимент, «выйти» из себя и «опуститься» в тело мамы, дабы понять, что она чувствует. Первый раз сделал это в момент, когда Вера Петровна в ярости разрывала свои вещи. Павлик увидел ее глазами кучу разноцветных шмоток, которые взлетали в воздух и падали на пол. Мозг не отдавал отчет, зачем она рвет их на части, зачем хватает портновские ножницы и режет на куски. Павлик понял, что увядающая Вера себя не контролирует, а потому говорить с ней в эти минуты совершенно бесполезно. Нужно