Копия Веры - Катя Качур

к лицу, рисуя его циклично, накладывая первые цвета пастозно, постепенно объединяя их, выравнивая оттенки, отбивая сиеной тени и достигая фактуры мягкой девичьей кожи. Затем принялся за детали, с каждым разом прорабатывая их все тоньше и тоньше. Брови – мазки умбры с костью жженой, губы – киноварь со светлой охрой, щеки – примесь охры красной. Платье ниже пояска – охра с белилами – ушло в нижний край холста, не доставая краев. Веня понял, что Павлик пишет не копию, а будто бы предварительный этюд. Пишет по памяти или даже нет – с натуры! Но! Натуры перед ним не было, а собственные ресницы касались щек – глаза Павлика оказались закрытыми!!!

Далее он что-то бурчал под нос, будто бы с кем-то разговаривал, смеялся и продолжал наносить один мазок за другим. Листву теперь прописывал подробно охрой желтой с костью жженой в ее темных участках и кадмием желтым с окисью хрома – в более светлых. Потом отъехал на коляске, посмотрел издалека и вновь вернулся к глазам. Отчеркнул темноту радужки, усилил свечение белка, поставил зрачок и – кончиком кисти – небольшой блик. Портрет ожил и начал смотреть. Павлик заулыбался. Поднял, наконец, свои ресницы и принялся уточнять детали: поправил уголок рта, усилил бличок на веке, смахнул касание лица к фону для ощущения живого объема. Перекинулся на платье – отбил легкой тенью кружевной воротник от ключиц. Вернулся к ушкам, подправил на них красный румянец, выдающий молодость, осмотрел все в сотый раз и последним штрихом – ударом белил – сделал блик на кончике носа. С начала работы прошло четыре часа. Веня забыл про обед, завернутый Верой для себя и Павлика, забыл о назначенной встрече, забыл обо всем на свете. Слева внизу, поверх листвы, Мустакас тонкой кистью начертал имя «Вик. Васнецов». Красная охра потянула за собой предыдущие слои краски и уперлась в спадающую с талии полосатую зеленую ленту.

– Я завершил, – Павлик повернулся к Вене. – Голодный как зверь. Давай обедать.

– Нон-финито… – произнес впечатленный Чумаков. – Незаконченность в этюде. Ты сделал это намеренно?

– Я? – удивился Павлик. – Если честно, лично я только поставил бличок на нос. Все остальное сделал Васнецов.

– Ты уверен, что он перед картиной писал этюд?

– Не уверен, – пожал плечами Павлик. – Но что ему мешало сделать это спустя столетие моими руками? Так сказать, размяться, вспомнить прошлое?

Веня ни слова не понял из того, что сказал Павлик. И почему-то не захотел уточнять. То, что он видел, было чудом. Человек писал портрет с закрытыми глазами, не своими жестами, не в своей технике, не своим почерком. На мольберте стояла живая, дышащая Вера, еще не застывшая, готовая сойти с холста и сесть к ним за стол третьей. На столе тем временем Чумаков расстелил газету, порезал черный хлеб, разбил два крутых яйца и выловил пальцами из трехлитровой банки четыре пупырчатых соленых огурчика. Развернул холщовую салфетку, в которой уже остыл, но все еще пах на всю мастерскую курник, что мама Вера испекла утром. Разлил сливовый компот в подбитые граненые стаканы. Они чокнулись, будто изящными рюмками, – это была ежедневная традиция.

– За двух священных Вер – Веру Мамонтову и Веру-маму, – пафосно произнес Чумаков. – За то, чтобы никогда их не потерять.

Они плотно поели, Павлик убрал со стола нехитрую посуду.

– А знаешь что? – загадочно воскликнул Чумаков. – Давай покроем эту копию Веры старинным лаком. Чтобы она выглядела как будто и вправду написана в девятнадцатом веке.

– А это возможно? – удивился Павлик.

– По-моему, пришло время тебя кое с кем познакомить.

* * *

На следующий день Веня вновь договорился с маршруткой-«рафиком» и, долго петляя по городу, привез Павлика куда-то в Медведково, в мастерскую своего друга Пети Рыжего. Петя Рыжий оказался черноволос и кареглаз, и фамилия его сбивала с толку любого, кто впервые жал ему руку. Единственное, что было рыжим в его облике, – это ремень из грубой кожи, который он носил с синими джинсами и заправленным в них свитером. Петя, как выяснил Павлик много позже, принадлежал к касте маргинальных реставраторов, тех самых, которые брались за иконы XIX века, а затем, «починив» их, выдавали покупателям за XVII, а то и XV век. Отсюда и заграничные джинсы с шикарным рыжим ремнем, и модный тонкий свитер, который умещался в штаны. Петя заворожил Павлика в первую же минуту, а во вторую – Мустакас был влюблен в его мастерскую, которая совсем не походила на чумаковскую. В небольшой подвальной комнате с отдельным входом со стороны улицы пахло олифой и какой-то рыбой, на двух-трех столах, а также у стен стояли иконы совершенно разного калибра – от малышек со множеством святых до гигантских ликов на дереве. Петя и его помощник, парень лет восемнадцати, корпели над двумя небольшими иконами на красном фоне.

– Фуфлишь на продажу? – поинтересовался Веня.

– Неее, – засмеялся Петя, – батя один попросил, из сельских. Свеча обожгла краснушки, умолял поправить.

– Батя – это его папа? – тихо спросил Павлик Веню, прячась за его спину.

– Неее, – снова засмеялся Петя (смех у него был добрый, не осуждающий, бархатный), – батя – это настоятель храма. Да ты не прячься, паря, кати сюда свой велосипед, поближе.

Павлик подъехал к столу и навис над иконой. Петя неспешно восстанавливал краской утраченный рисунок.

– Дядь Петь, а что такое краснушки? – спросил он.

– А ты вон к Володьке пристань, он тебе все расскажет, – Петя указал на молодого помощника. – А мы с Вениамином пойдем покурим.

Володька был тощим, мосластым парнем с потемневшими от олифы пальцами и вечно шмыгающим носом. Восторженный Павлик ему понравился, и он добродушно начал объяснять:

– Краснушка – примитивная икона на ярко-красном фоне. Посмотри на лица святых – никакой детализации, просто обозначили глаза, рот и пошли дальше. Так в деревнях писали, по-быстрому. И еще они дешевые, даже золото для нимбов не использовали – клали серебро, а на него желтый лак – и вроде как сойдет.

– А вы только краснушки поправляете? – спросил Павлик.

– Да нет, ты че, – усмехнулся Володька. – Они нечасто встречаются. А так мы сложные лики пишем, иногда заново, прямо поверх старых.

– Что, даже в контуры не пытаетесь попасть? – изумился Павлик.

– Хах, да иногда переворачиваем вверх ногами и пишем. Если доска подходящая – семнашка там, восемнашка, берем ее за основу, левкас поправим рыбой – и готово. А потом старым лаком, подсохла – и в холодильничек, чтоб растрескалась. И все, можно за пятнашку выдавать.

– Пятнашка – это цена? – Павлик будто попал в страну чудес, где все говорили на своем языке.

– Пятнашка –