Копия Веры - Катя Качур

Глаша вроде бы соглашалась, но страдала. Каждый раз, когда видела в песочнице карапуза, начинала плакать, закатывала истерику. Павлик предлагал ей сделать ЭКО, выбрав донора семени по схожим с ним параметрам, но она говорила, что не корова, чтобы ее искусственно осеменяли, задрав хвост. Вера, которая в это время налаживала с Натусей бизнес, узнав о позиции Павлика, горячо его поддержала.

– Прости меня, сыночек, но еще одного мальчика в коляске я не подниму. Я только начала жить.

– Понимаю, мам. Я тоже только начал. Но Глаша не унимается.

Посоветовались с Натусей, посоветовались с Веней. Оба сказали – берите ребенка из детдома. Но Глаша и здесь разревелась, она была абсолютно фертильна, с прекрасным женским здоровьем, и менять генетическое материнство на приемное не желала. Психанув однажды, взяла подругу и поехала в Геленджик. Павлик выдохнул. Ему как раз поступил очень крупный заказ – картина неаполитанского художника Бернардо Каваллино «Изгнание Илиодора из храма». Полотно висело в Пушкинском музее, и по понедельникам студенты и маститые художники получали доступ в зал для копирования. Павлик взялся за работу с азартом. Картина была написана в 1650 году на листе меди размером шестьдесят на девяносто сантиметров и повествовала о сирийском сановнике Илиодоре, который по приказу царя Селевка Филопатра собирался ограбить казну Иерусалимского храма, однако Господь чудесным образом остановил злоумышленника. Павлик заказал в металлопрокате лист меди и притащил в мастерскую Вени Чумакова. Веня в это время тоже писал масштабную икону, и они еле уместились вдвоем на его чердаке.

– Дружище, продашь картину, и дуй отсюда, – сказал Веня. – Ты уже взрослый мальчик, крепкий художник с частыми заказами, поэтому должен иметь свой угол.

Павлик вздохнул. В этом закутке он провел пятнадцать лет своей жизни. Пятнадцать самых тяжелых лет на Вениных плечах.

– Ты изгоняешь меня, как эти три ангела гонят Илиодора? – на репродукции, которая стояла перед глазами Павлика, три крылатых мужика топтали конем несчастного антигероя и стегали его плетьми.

– Да, – подтвердил Веня. – Чтобы встал ты на дорогу истинную и сумел самостоятельно заработать деньги, даже если я умру.

– Да что вы с мамой пугаете меня своими смертями? – нахохлился Павлик.

– Ибо люди не вечны, сынок, а мальчики должны становиться мужчинами. Кстати, я никогда не писал на металле.

Павлик тоже никогда не писал на металле. Он знал, что мастера изредка творили на цинке, свинце и олове. Медь использовали гораздо чаще. Она «гуляла» под кистью, но именно металлическая основа давала то изумительное свечение, которого не получалось добиться на холсте. Именно это свечение, свежесть красок и звеняще-синие оттенки ткани на бедрах героев, выполненные в оригинале дорогущим дробленым лазуритом, и нужно было воссоздать заказчику – известному чиновнику-коллекционеру. Конечно, вместо лазурита XVI века, который стоил дороже золота, Павлик использовал синтетический ультрамарин, но мечтал добиться поразительного сходства, чтобы всяк смотрящий ахал. Каждый понедельник он вешал через плечо килограммов десять – медный лист с крышкой-чехлом, треногу-мольберт, тюбики с красками – и приезжал на Волхонку в Пушкинский музей. Копировать приходилось стоя, по пять-семь часов. Спина вулканировала болью, разрывалась на тысячу иссеченных плетками кусков, ноги подкашивались, и Павлик старался хотя бы на полчаса уйти в транс и «отдохнуть» в чьем-нибудь здоровом теле. Конечно, оторвавшись от Земли, «искал» самого мастера – Бернардо Каваллино, но, в отличие от «почти современника» Васнецова, не нашел. Был один человек в средневековом Неаполе, умирающий от чумы, похожий на Каваллино, но разделять чужие муки Павлик точно не хотел. После дня, проведенного в музее, возвращался в квартиру на Поварской и падал замертво. Очень не хватало Глашиных рук, которые размяли бы пашню на его спине. Оставалось только ложиться на «колючки» – резиновые ленты с металлическими шипами – и, перекатываясь с одного бока на другой, разгонять застывшую кровь.

Скучая по жене, ночью, в постели, он невольно вошел в транс и решил «приземлиться» в ее теплом теле. Попытка удалась, но то, что ощутил Мустакас, шокировало. Глаша билась в оргазмических судорогах с незнакомым мужиком прямо на кромке ночного моря, вдоль лунной дорожки. Вернувшись в себя, Павлик испытал небывалый стыд за то, что без спроса влез в чужую жизнь. Осуждать Глашу было не за что, она боролась за свое материнство. Павлик и сам предлагал ей переспать с кем-нибудь, кто ей не противен, чтобы забеременеть. А он бы растил ребенка как родного. В конце концов, вырастил же его самого Веня Чумаков, дав в тысячу раз больше, чем кровный отец.

До приезда Глаши оставалось две недели. Павлик полностью ушел в картину, между понедельниками работая с фоторепродукцией. Медь гнулась, звенела под кистью, ходила волнами, и было ощущение, что мазки накладываются на живое тело. Веня с восторгом наблюдал за тем, как Павлик изумительно чувствует цвет, как красиво движется его рука, как горят зеленые глаза, делая его похожим на Нептуна, повелевающего подводным царством. Он думал о том, как ему повезло иметь такого «ребенка». И как много потерял Архип, уйдя из жизни сына. С Архипом Мустакасом Веня продолжал общаться, привел его в иконопись, в реставрацию, в экспертизу, но никогда не рассказывал о Павлике. Ни о том, что он начал ходить, ни о том, что женился, ни о том, что пишет, как бог. Будто бы в моменте пребывает в теле подлинного художника. Не говорил Чумаков и о Вере. Хотя гордился ею не меньше, чем Павликом, видя, как из раздавленной жизнью женщины она превращается в хваткую, успешную бизнесвумен. Веня без излишней скромности считал это своей заслугой и мученическим, рисковым, но самым успешным вложением капитала.

Глаша вернулась из Геленджика загорелой, похудевшей, счастливой, заласканной мышкой с горящими карими «бусинками». Павлик встречал ее на Казанском вокзале. Чемодан помогал выносить из вагона тот самый мужик, которого Мустакас видел глазами жены. Представился Геной, инженером. Гену встречала довольно красивая женщина с двумя мальчиками. Павлик подумал, как это мудро со стороны Глаши – выбрать мужчину, у которого уже есть дети. Не будет претензий, не будет недомолвок. Глаша тарахтела всю дорогу, рассказывала, как они с подругой ездили по экскурсиям и ели шашлыки по вечерам. Какие на Черном море закаты, восходы, какая чурчхела и как они долго с нее поносили.

– И лунная дорожка, – невольно произнес Павлик.

– Что? – запнулась Глаша.

Павлик ждал признаний, ждал долгий рассказ о том, как она его любит, но вынуждена была переспать с Геной, потому что лучше партии не найти. Он тоже черненький, с волнистыми волосами, крепкий, когда родится