Копия Веры - Катя Качур

ребенок, никто ничего не заподозрит. Мустакас готов был ее расцеловать и ответить, что все понимает, что он сам толкнул ее на преступление, что она умница и он ею гордится. Но Глаша этого не говорила. Она еще два часа рассказывала особенности жизни дикарем на российском побережье, не проронив ни слова о Гене.

– А ты чем занимался? – спросила наконец жена.

– Я тремя могучими ангелами изгонял Илиодора из храма, – грустно ответил Павлик.

Он ждал еще несколько месяцев. Наблюдал за ее животиком, но ничего не менялось. Иногда она долго задерживалась по вечерам, ссылаясь на поздних клиентов. Приходила выжатая и, когда он просил помассировать ему спину, отвечала, что очень устала, завтра. Назавтра все повторялось.

– Послушай, почему я должна выполнять дома свои рабочие обязанности, а ты – нет? – спрашивала она мужа. – Почему ты не нарисовал меня ни разу?

– Глаша, я не рисую с натуры, ты же знаешь, – оправдывался Павлик, – тем более женщин, у меня была детская травма.

– Тогда и я не буду делать тебе массаж, – заключила она. – У меня профессиональное выгорание.

На следующий день Павлик купил абонемент в другую клинику к массажисту-мужчине. Теплоты в отношениях это не добавило, наоборот. Глаша начала отстраняться, из пушистой нежной домашней мышки превращаясь в амбарную крысу, на которую ставят ловушки. Впрочем, ловушку она сотворила себе сама. В минуты уже редкой близости назвала его Геной.

– Гена? – вскочил Павлик. – Ты спишь с ним? Признайся? Ты хочешь забеременеть, чтобы мы растили ребенка?

– Нет, Гена не хочет детей, он говорит, что ему достаточно двоих. Так что мы будем жить с ним в свое удовольствие.

– В каком смысле – жить с ним? – поперхнулся Павлик. – Если без детей, то почему не жить в свое удовольствие со мной?

– Ну раз уж я проговорилась, скажу правду. – Глаша села на кровати и в лунном свете поправила белые волосы. – Я ухожу. Я люблю другого. Дети – не дети, неважно.

* * *

На следующий день Павлик с искусанными губами и заплаканными, как у ребенка, глазами сидел в мастерской и прописывал коня, который занес ногу над спиной Илиодора. Да, он чувствовал себя этим злым мучеником, на чей позвоночник сейчас с силой опустится подкованное копыто, коего отстегают и, опозоренного, выкинут из публичного места на улицу. Ибо грешен, ибо недостоин, ибо жалок. Павлик бичевал себя пуще крылатых ангелов Каваллино. Как он мог вообразить, что способен подарить счастье здоровой земной женщине, как он мог вообще разрешить себе быть чьим-то мужем? Урод, инвалид, калека. Павлик с размаху вонзил себе в запястье черенок тонкой кисти, которой только что ставил блик в глазу лошади. На линолеум закапала темная венозная кровь. Он опустил в нее беличий ворс, набрал цвета и нанес на рыжие волосы одного из ангелов.

– Она этого не стоит, – спокойно сказал прозорливый Веня, подходя к Павлику с куском ваты и флаконом перекиси водорода. – А пигмент крови не смешивается с масляной краской. Поэтому лишних движений мы делать не будем.

– Она бросила меня, потому что я костыльник, юродивый, Черепан, – зарыдал Павлик. – Я никто. Я даже не художник, так… копиист хренов…

Чумаков приложил кусок ваты к пробитому запястью и крепко сжал пальцем вспухшую вену.

– Ничего, сынок, ничего, – поглаживал он другой ладонью черную голову, – тебе всего лишь двадцать четыре года, жизнь покажет, кто сколько стоит.

* * *

Павлик отпустил Глашу. Официально они не разводились еще лет десять. Глаша жила сначала с Геной, потом с каким-то врачом из клиники, где работала, потом еще бог знает с кем, Павлик не отслеживал. Он продолжал давать ей деньги по первой просьбе; когда купил машину – часто отвозил-привозил ее с каких-то дач и корпоративов. Глаша так и не родила ребенка. Ни от кого. Почему – он не спрашивал. Отношения были дружелюбно-отстраненные. Спустя время, когда имя Павла Мустакаса в художественном мире стало брендом, когда он продал квартиру на Поварской и купил в центре две трешки – себе и маме, когда разъезжал на самых дорогих автомобилях, когда всякое сборище бомонда считало честью услышать стук его трости, Глаша попыталась вернуться.

– Дядь Вень, я что-то не знаю, как на это реагировать, – позвонил Чумакову тридцатипятилетний Павлик.

– Тебе что, никто, кроме нее, не может сделать массаж? – спросил мудрый Веня.

– Мне делают массаж на дому четыре раза в неделю, – сказал Мустакас.

– Вот ты и ответил на свой вопрос…

Женщинам больше Павлик не доверял. Встречался с ними, целовал, раздевал, баловал и возвращал обратно, откуда взял. Единственной подлинной любовью на всю жизнь осталась «Девушка с кленовой веткой», что была выбита на его правой руке. И верная Вера, Вера Саввична Мамонтова, однажды отплатила ему за это сполна…

Часть 3

Глава 25

Подлинник

Собственно, мечта Павлика побывать в усадьбе Абрамцево и посмотреть васнецовский подлинник свершилась через пять лет после того, как он нанес имприматуру на старинный холст. Шел 1988 год, Вене Чумакову по великому блату привезли из Парижа три упаковки «Лефран и Буржуа». Бренд хранил традиции. Алюминиевые тюбики были точь-в-точь как двадцать лет назад, когда студенты Чумаков и Мустакас имели одну коробку на двоих. На пятнадцатый день рождения Павлика Веня подарил ему один деревянный ящичек с набором вожделенных красок, а также сдержал обещание и повез в Абрамцево. Чтобы разместить коляску, организовал рыжий маршрутный «рафик», на котором они проехали примерно 60 километров от Москвы по Ярославскому шоссе. Павлик, как и прежде, не ходил, но уже мог на пару минут привстать, не держась руками за колеса.

Усадьба оказалась сказочной, какой-то игрушечно-пряничной, утопающей в зелени, желтых одуванчиках и мелких белых цветах. Экскурсия начиналась с подсобных помещений, но Павлик молил Веню, чтобы его быстрее пустили в главный усадебный дом. Вскоре на крыльце собралось человек пятнадцать, и экскурсовод пригласил внутрь. Чумаков катил коляску по комнатам, где писали Аксаков и Гоголь, где выставлялись фрагменты каминов Врубеля, где висели портреты членов семьи Мамонтовых, но Павлик то и дело дергал его за брючину:

– Дядь Вень, где Вера? Когда будет Вера?

Но комнаты менялись, а Веры все не было. Дважды пришлось подниматься и спускаться по узким крутым лестницам. Веня спешивал Павлика, нес его на руках на второй этаж, затем складывал и тащил вверх коляску – компания из пятнадцати человек терпеливо ждала. А Веры все не было. Перед глазами у Павлика мелькали коллекции бабочек за стеклом, тарелки с синими птицами, львиные морды из обожженной синей глины, майоликовые павлины, сидящие на яблонях, а Веры все