Копия Веры - Катя Качур

не было. Отдушиной для глаз стал карандашный портрет Васнецова, написанный Репиным (вот спасибо, дружище), и ответный же портрет Репина руки Васнецова. Шел второй час экскурсии. Павлик хотел пи`сать и пить, а еще он испугался, что Веры не будет вообще.

– Дядь Вень, а не могли ее куда-нибудь вывезти? – терзал Чумакова Павлик. – На реставрацию, например?

– Да черт его знает, – Веня и сам уже начал волноваться.

В какой-то момент поехали по парадной анфиладе. Слева за окном буйствовал май, справа за бархатными канатами на столбиках, отделяющими прошлое от настоящего, застыли во времени церемонные комнаты. В них ели, спали, плакали, спорили, вдохновлялись, творили… Павлик вспоминал игру в будни Мамонтовых, которую они на протяжении полутора лет вели с мамой. Сохранились ли шаги Веры на этих коврах, касалась ли ее рука этих кроватей, садилась ли она на эти кресла? Павлик рвался за красное ограждение, пытаясь дотянуться до мебели, но всякий раз его одергивал строгий голос:

– Молодой человек! Экспонаты руками не трогать!

Наконец, неутомимая горстка посетителей остановилась возле большого зала.

– Мы находимся в Красной гостиной, одной из центральных комнат усадебного дома в Абрамцеве, – патетично сообщила дама-экскурсовод. – Здесь Мамонтовы устраивали литературные вечера, постановки живых картин… Здесь вы видите мебельный гарнитур в стиле «жакоб», семейные портреты, скатерть с автографами гостей…

– Верааа! – заорал на весь дом Павлик, заставив вздрогнуть живых и разбудив призраков тех, кто оставлял автографы на скатерти. – Моя Вераааа!

На левой стене гостиной, над роялем из красного дерева с двумя бронзовыми подсвечниками, висела его богиня. В массивной золоченой раме – хрупкая девушка-несмеяна с карими умными глазами и взглядом, направленным прямо на него. Павлик рванул колеса коляски и, сбив столбики с красным ограждением, вкатился внутрь комнаты. Экскурсовод истошно завопила, люди ахнули, но Веня взял руки дамы в свои ладони и встал перед ней на колени:

– Умоляю, не гоните его. Он ничего не сломает. Он просто посмотрит на картину. Фронтально. Тет-а-тет. Он не преступник. Он художник. Очень талантливый. Оставьте его одного.

Дама неожиданно прониклась, но сделала строгое лицо, свела брови к переносице и выдернула свои кисти из лапищ Чумакова.

– Ровно пять минут. Под вашим присмотром. Ничего не трогать. Канат, как выйдете, поднять.

Затем обратилась к горстке своих слушателей и увела в следующую комнату. Павлик еле дышал. Он хотел припасть губами к Вериным рукам, держащим кленовую ветку, но их разделял чертов рояль. Он впитывал глазами каждый мазок мастера, где впротирку, жиденький, где плотный, пастозный, каждый авторский пропуск, каждую букву размашистой, выполненной красной охрой подписи «Вик. Васнецов». Он вновь вырвался из своего тела и увидел себя молодым человеком со впалыми щеками и клиновидной бородкой, перед глазами которого стояла живая Вера. Чуть смущенная, чуть заигрывающая, чуть уставшая.

– Вера, обещайте мне, что выйдете замуж за русского человека, – говорил бородач, набрасывая на холст жженой умброй Верино лицо.

– А если нет? – дразнила его Вера.

– А если нет, я не отдам вам этот портрет! Я же знаю, что среди претендентов на вашу руку сплошь иностранцы!

– Обещаю…

– А я вам посвятил стихи…

– Вы еще и поэт, Виктор Михалыч? – смеялась она.

– За неимением истинного поэта, знаете ли, пишу самодельно и домашним способом. – Васнецов перешел к подмалевку листвы. – Я сравниваю вас с образом России…

Страны чужие прекрасные,

Дивных там много чудес.

Звезды и солнышко ясные

Ярче там светят с небес.

Прекрасны, но чужды, и веет

Холодом блеск красоты,

И сердце любовью не греет,

Чужие будит мечты.

Только одна мне родная,

Руси я только одной

Сердце, любовью сгорая,

Руси отдам я святой[13].

Павлик вернулся в себя, в Красную гостиную, к оконченной и покрытой лаком Вере над роялем. Эти стихи читала ему мама, когда они играли в жизнь Мамонтовых. Он выучил их наизусть, влюбленный в каждое слово, которое произносил его кумир. Васнецов подарил-таки Вере картину, спустя семь лет, когда она вышла замуж за Александра Самарина. А в 32 Вера умерла. Павлик тоже наметил себе этот срок. Но у Бога были на него другие планы…

– Павлуш, пошли, нас уже гонят в три шеи, – позвал Веня, на которого к тому времени нашикали все смотрители усадьбы.

Павлик закрыл глаза, втянул носом воздух, впитывая запах припыленной рамы и лака (видимо, недавно была реставрация), задержал дыхание и покорно выехал из зала в анфиладу.

– Молодой человек, в следующей комнате копия «Девочки с персиками» Серова, на которой та же Вера Мамонтова, только в более юном возрасте, – сообщила экскурсовод.

– Нет, – машинально ответил Павлик, – это еще не та Вера. Это лишь ее предтеча…

Веня Чумаков, поражаясь лексикону своего подопечного, вывез его из дома и предложил съездить по дорожке к пруду.

– Я не могу, дядь Вень, – устало ответил Павлик, – я переполнен, поехали домой.

В квартиру на Поварской Веня вновь тащил его на руках – двенадцать пролетов, сто восемь ступенек вверх. Позвонил, сгрузил матери в коридоре, а та перенесла сына в кровать. Через пятнадцать минут Веня припер коляску.

– Боже, я не представляю, как ты делала это сотни раз за свою жизнь, – сказал он, целуя Веру и проходя на кухню к ужину.

– А кто, если не я? – ответила она. – У каждого своя ноша, своя коляска. Такая, какую способен нести, пока не надорвешься…

Глава 26

Этюд

Весь следующий день Веня Чумаков наблюдал за Павликом, не отрывая глаз. Потом, спустя годы, он рассказывал Вере и своим друзьям, что видел чудо. Сразу, как Мустакаса-младшего привезли в мастерскую, он начал молча кружить по чердаку, заглядывая во все углы.

– Ты что-то потерял? – спросил Чумаков.

– Дядь Вень, где холст, который я затонировал французской умброй лет пять назад? – Павлик разбирал картины, стоящие стопкой у стены. – Ты на нем что-то написал?

– Нет, – помедлил Веня, – кажется, он на шкафу.

Чумаков приставил табуретку к трехстворчатому шкафу и, чихая от пыли, вытаскивая то одно полотно, то другое, нашел, наконец, натянутый на подрамник холст болотно-коричневого цвета.

Павлик поставил его на мольберт и впервые дрожащими пальцами открыл новый ящичек «Лефран и Буржуа».

– Правда Васнецов писал ими? – уточнил он у Вени.

– Правда, – ответил Веня, замечая, как глаза Павлика затягиваются пеленой, а сам он внутри своей коляски начинает двигаться как-то совершенно иначе, чем пятнадцатилетний подросток.

Взяв палитру и выдавив на нее жженой умбры, Павлик тонкой кистью со щетинным ворсом накидал рисунок лица, затем умброй натуральной сделал подмалевок листвы. Остановился, подумал… и вновь вернулся