Копия Веры - Катя Качур

могучее тело Дилермы постепенно растаяло в руках Павлика. Он почувствовал давление в ушах, как бывает от гигантской скорости, световой коридор мелькал поворотами и ответвлениями, Павлик несся по нему, зажмурив глаза, и буквально с размаху рухнул в собственное тело, сидевшее на Петровском бульваре. Распахнув глаза, увидел над собой женское лицо, и только спустя несколько секунд, попривыкнув к ломоте в спине и размяв затекшую шею, вспомнил, что это продавщица мороженого.

– Вам лучше? «Скорую» не вызвать? – Она выглядела сильно напуганной.

– Нет, конечно, все хорошо, просто я спал, – улыбнулся Павлик.

– Ваша карточка в правом нагрудном кармане, – сообщила продавщица.

– Даже не сомневался в этом. А где мое мороженое? – вдруг вспомнил Мустакас.

– Я взяла его у вас из рук и положила в морозилку. А то оно уже начало капать на брюки.

Павлик увидел жирную каплю на белых широких штанах и поймал себя на мысли, что одевается как Дилерма. «Копировать великих – мой удел не только в живописи», – усмехнулся Павлик. Он размял стопы и подвинул к себе красно-коричневую трость с разводами. Это была та самая палка из перуанского дерева, которую когда-то подарил ему шаман. Она оказалась вечной. С тех пор он менял только набалдашники и ручки. Нынешнюю, латунную, с головой собаки, ему сделал знакомый оружейник из Тулы. Продавщица поднесла Павлику откусанный смородиновый стаканчик, и он, чмокнув ее в щеку, пошел вдоль бульвара. Она, приложив ладонь к месту поцелуя, словно пытаясь удержать его на коже, долго смотрела вслед. Что-то было в этом человеке магическое. С лицом короля и фигурой Квазимодо, он удалялся, стуча тростью, в сторону Сретенки, а она все стояла и вздыхала: вот бы мне такого.

Глава 24

Глаша

Как ни странно, Павлик, затравленный ребятами в детстве, быстро привык к тому, что нравится женщинам. После того как он поступил в Строгановку, почти все однокурсницы оказывали ему знаки внимания. Угощали свежеиспеченными пирожками, звали на дни рождения, приглашали на медленные танцы. Впрочем, других Павлик и не танцевал. Отставив трость, он держал девушек за талию, удерживая равновесие одновременно сам. За счет этого юным девам казалось, что он как-то особенно крепко обнимает, не чета другим. И об этом даже ходили легенды.

С первой стипендии Павлик купил маме платье, а со второй – солнцезащитные очки в переходе метро, в которых выглядел как Джеймс Бонд. Носил их практически до зимы, так жаль было расставаться.

– Без шапки, но в очках от солнца, – смеялась мама, когда он, подмороженный, приходил вечером домой.

Вера не могла нарадоваться наступившей жизни. Распад страны, расцвет бандитизма, рэкет, разруха, приватизация заводов – все это было лишь негромким волнующим фоном, в то время как главное счастье – самостоятельность сына и учеба в университете – не могло затмить ничто. Вера каждый день спрашивала, с кем он общался, о чем беседовал, куда ходил, и оставалась довольна: Павлик перестал быть для общества «Черепаном». Совала денег и, пока он отнекивался, убеждала:

– Это на девочек, сынок. Угощай их газировкой, води в кино, покупай йогу`рты.

Вера смешно говорила это слово. И правда, первые импортные йогурты в разноцветных маленьких стаканчиках Ehrmann стоили четверть стипендии. Они продавались в стеклянном киоске возле Строгановки, и Павлик радовал ими своих подружек, когда только позволял кошелек.

Спина продолжала его мучить, и Веня Чумаков, которого Вера уже причислила к лику святых, нашел ему коммерческую клинику, где делали хороший массаж. Павлик ходил туда дважды в неделю. Поначалу массажисты попадались разные – здоровые мужики, прыщавые парни, женщины с сильными руками и… Глаша. Глаша училась на лечебном факультете первого меда, мечтала стать фтизиатром и подрабатывала массажистом по вторникам. График посещения у Павлика был плавающим, поэтому с Глашей они совпадали раз в месяц. Затем дважды в месяц, затем трижды, затем – почти постоянно. Причем Павлик для этого ничего не делал. Делала Глаша. Она задвинула учебу, лекции, зачеты, коллоквиумы для того, чтобы видеть Павлика как можно чаще. Ей нравилось в нем все: как он стучал тростью по коридору, приближаясь к кабинету; как со словами «извините, можно?» заходил в дверь; как, потупив взор, раздевался на стуле до трусов (Глаша подглядывала в этот момент из-за ширмы); как обнажал красивую татуировку на бицепсе с лицом строгой девушки; как ложился на живот, морщась от боли, и предоставлял ее рукам свою мощную, искореженную спину. Что это была за спина! Перепаханная малороссийским плугом земля, вывернутая большими глыбами, застывшими рядом с доисторическим хребтом динозавра. Хребтом, найденным фрагментами, а потому схваченным толстой проволокой в местах соединений. Все это бугрилось, вспучивалось, волдырилось, как кипящий чан, как харкнувший лаву вулкан, уставший после извержения. Мышцы, перекачанные, перетруженные, незнамо как держали эту конструкцию и поэтому требовали расслабления. Требовали ее, Глашиных, заботливых рук. И руки сами тянулись к этой грубой пашне и мяли, мололи, измельчали каждый кусок застывшего чернозема. Павлик всякий раз постанывал от боли и наслаждения, прикусывал губу, вытирал о подушку капельки горячего пота со лба. Глаша же, в мокром от напряжения халате, по окончании сеанса откидывалась в кресло и глубоко дышала.

– Знаешь, что, – как-то сказала она, – а это похлеще секса.

– У меня не было секса, – признался Павлик.

– Даже с этой? – она указала на тату.

– Это Вера Мамонтова, она жила в девятнадцатом веке, портрет Васнецова, – улыбнулся он.

– Тогда ладно, – успокоилась Глаша. – Вообще-то у меня тоже не было. Но на видеокассетах, которые у нас в меде передают из рук в руки, порно выглядит именно так.

Павлик не знал, как реагировать, но понял, что в следующий раз должен купить массажистке стаканчик «Эрмигурта». Он не понимал, нравится ему Глаша или нет. Она походила на милую ухоженную домашнюю мышку. С карими глазами-бусинками, острым носиком, выступающими передними зубками и нежной белой шерсткой. Глашины волосы, гладко зачесанные назад и собранные в тощий хвостик, были абсолютно белыми от природы. Светлые бровки, прозрачные реснички, которые она густо красила черной тушью. Розовая помада на губах. Глаша оказалась целеустремленной мышкой. После третьего «Эрмигурта» она закрыла кабинет на замок, предварительно наклеив на дверь записку «Ушла на 10 минут», и начала раздевать Павлика, который, собственно, только оделся. Все остальное сделала сама. Это оказалось легче, чем мять пашню-спину. Они уложились в десять минут. После этого Павлик ушел с ощущением, что изменил васнецовской Вере. Он погладил себя по плечу, и Вера из-под рукава рубашки безмолвно сказала, что не обижена, но на Глаше теперь он обязан жениться, а как иначе.

Глаша росла в огромной семье. Трехкомнатную квартиру занимали