Копия Веры - Катя Качур

бесформенные белые комочки, которые давали на завтрак – то ли слизни, то ли устрицы, то ли мокрицы, – вызвали радостный смех. Белорус Артем, у которого, напротив, в середине «лечения» прихватило сердце, не мог дождаться, когда наконец вернется на родину и ляжет в кардиоцентр. А Павлик с мамой даже не думали о Москве. Каждый раз, когда Вера спрашивала сына, где он гуляет по ночам, Павлик пожимал плечами.

– Не помню, мам. Помню мокрую листву. Помню хлесткие ветки. Помню крики птиц, рык животных, скрипы, вздохи, хлюпанье, шепот, шорох. Помню кромешную тьму. Иногда краешек луны. Помню запахи – влажные, сладкие, горькие, прогорклые, кислые. Больше ничего не помню. Ни дорогу в лес. Ни путь домой.

Ссадины и царапины на теле Павлика не оставляли живого места. Но они его будто не беспокоили. Багатур опять пристал к помощнику и раздобыл какую-то зеленую густую жидкость для обработки ран. Кожа затягивалась и регенерировала буквально за два дня, до следующей церемонии и «прогулки». Багатур тут же разработал в голове план, как добывать и поставлять на родину это средство в промышленных масштабах. В долю взял Вальтера и, кажется, самого шамана, который на земле вел себя вполне расчетливо.

Последняя церемония и последняя прогулка в лесу были назначены на завтра. Павлик нестерпимо хотел попрощаться с Дилермой, сказать ему важные слова, но вне церемонии нигде шамана не встречал. А отвлекать его от песнопения и ритуала с отваром он бы не посмел. В назначенные шесть часов вечера Павлик снова пришел в малоку вместе с остальными людьми, и так же после воскурения пало санто и затягивания икароса шаман велел ему погулять. Павлик, немного раздосадованный, что прощального разговора не состоялось, пошел в кромешно темные джунгли, вновь прорываясь сквозь заросли, сдирая в кровь ладони и босые (сандалии давно порвались) ступни. В какой-то момент среди лиан, кустарников и деревьев показался просвет, будто кто-то издалека помигал фонариком. Павлик пошел на него и оказался на узкой, утоптанной тропинке, ведущей прямо к горизонту. На стыке джунглей и неба висел огромный лунный диск, освещающий путь. Павлик двинулся в направлении луны, но она не отдалялась, как это обычно бывает, а, наоборот, становилась все ближе, словно была не спутником Земли, а каким-то лежащим на горизонте предметом. Лунный блин разрастался до небывалых размеров, кратеры становились все более выпуклыми, шероховатыми, и спустя полчаса Павлик понял, что идет уже не по земле, а по поверхности Луны. Шагать было гораздо легче, чем в джунглях, ничто не цеплялось за ноги, змеи-лианы не стягивали грудь, руки освободились, плечи расправились, и даже линия позвоночника из S-образной превратилась в прямую, словно отрезок от точки А к точке В. Луна вскоре тоже «закончилась», и Павлик ступил в яркую световую трубу, по которой тело просто плыло, как по реке, влекомое течением. Справа и слева от трубы были ответвления, при желании можно было свернуть в любое из них, но Павлику казалось, что нужно плыть дальше. Впереди он увидел знакомый перекресток, как тот, где он впервые встретил Дилерму, и понял: пора остановиться и ждать. Свет, как и в первый раз, слепил глаза. Павлик подумал, как хорошо бы купить солнечные очки, что продавались в Москве прямо на улицах. Он, честно говоря, мечтал о таких очках давно, потому что они делали любого человека крутым, похожим на героев зарубежных боевиков, но боялся признаться в этом маме: очки стоили половину ее зарплаты. Наконец на горизонте светового потока показалось белое матовое пятно. Мысли об очках сразу оставили голову, ибо смотреть на это пятно было комфортно и радостно.

– Дилерма! – закричал Павлик, не дожидаясь, пока фигура приобретет резкие очертания. – Я здесь! – и замахал рукой.

Шаман приблизился, крепко обнял Павлика и засмеялся:

– Привет, торопыжка!

– Я завтра уезжаю, я хотел с тобой попрощаться! – смутился Павлик.

– Нет никакой разницы, уезжаешь ты или остаешься, находишься ты в джунглях или в своей Москве. Как ты понял, мы общаемся с тобой не в физическом мире. А тебе до этого перекрестка – рукой подать. Просто задремать и выйти из тела.

– Так мы будем видеться и впредь? – обрадовался Павлик.

– Конечно, дружище, – прошелся пальцами по его ровным позвонкам Дилерма. – Только уж прости, поскольку хлопот в обоих мирах у меня гораздо больше, чем у тебя, я буду звать тебя на встречи сам.

– Как скажешь…

– И всякий раз буду ждать тебя здесь, на этом перекрестке. А теперь следуй за мной, я кое-что покажу.

Они пошли, или даже поплыли, сначала неспешно, потом все быстрее, стремительнее, и, наконец, достигли такой скорости, что у Павлика заложило уши. Он подумал, что, если бы по краям светового потока росли деревья или стояли дома, они мелькали бы в глазах, как мушки. А если это планеты и звезды? А если это галактики?

– Ты хочешь спросить меня, с какой скоростью мы движемся? – предвосхитил его вопрос Дилерма.

– Да.

– Ты мыслишь земными категориями, – продолжил шаман. – Скорость – это расстояние, поделенное на время. А мы с тобой вне времени и пространства. Мы просто нанизываем на себя свет и уходим вглубь него, чтобы перейти на следующий уровень потока.

– Я не понимаю, – сказал Павлик.

– Тебе, девятнадцатилетнему, и не надо, поживи с мое, и поймешь.

– С твое – это сколько?

– Мне тысяча триста восемьдесят шесть земных лет.

– И ты не умер? Ты все эти годы провел в своем теле? – изумился Павлик.

– Нет, конечно, – засмеялся Дилерма, – сейчас ты все увидишь.

Они остановились, или, по крайней мере, Павлику так показалось. Дилерма сделал жест рукой, будто открывал невидимую завесу. И действительно, тонна света схлынула куда-то в сторону и обнажила невероятную по своему великолепию конструкцию. Если бы Павлик был в привычном мире, он сказал бы – от горизонта до горизонта, от земли до неба. Так вот, насколько можно было видеть вширь и в высоту, перед ним предстала система стеклянных трубок разной толщины и оттенков, которые входили одна в другую и соединялись еще с тысячами иных труб. Однажды Вера принесла Павлику с «Большевички» образцы разных тканей – штук двадцать квадратных лоскутков – и приложила к ним лупу.

– Смотри, какое плетение нитей, – сказала она. – Везде разное. Где-то толще, где-то тоньше. Это и создает фактуру ткани, ее плотность, ее узор.

Так вот, стеклянные трубки были похожи на переплетение нитей, которое создавало особый, неуловимый для взгляда рисунок. Каждая труба на всем своем протяжении имела множество утолщений, своеобразных капсул, которые перетекали в узкие перешейки, а те, в свою очередь, вновь расширялись, превращаясь в следующую капсулу. И по