Копия Веры - Катя Качур

Глава 21

Дилерма

Снился ему перекресток. Но не земных дорог, а каких-то струящихся световых потоков. Свет невыносимо бил в глаза, просто выжигал сетчатку, поэтому Павлик постоянно жмурился и закрывал веки ладонями. Вдруг на одном из потоков, вдали, показалась белая матовая точка. Она неспешно двигалась и по мере приближения обретала очертания человека. Смотреть на него было уже не больно, а, наоборот, необычайно приятно. Человек оказался одетым в белые широкие штаны и длинную свободную рубашку. Ее полы развевались словно бы от ветра, хотя никакого ветра Павлик не чувствовал. Но зато грудь и ниже, район солнечного сплетения, наполнились ощущением запредельного счастья. Павлик, сам того не ожидая, засмеялся. Смех получился заливистым, детским, даже младенческим – когда кроха захлебывается от вида маминой улыбки. Человек подошел настолько близко, что можно было различить черты лица: крупные, рубленые, но очень пропорциональные. Глубокие морщины, как трещины во льду, покрывали его лоб и щеки. Большие карие глаза смотрели зорко, насквозь, губы, тоже в лучиках морщин, улыбались тепло и как-то по-отцовски. Возраст незнакомца обескураживал. С одной стороны, судя по лицу, ему было глубоко за восемьдесят, но с другой – мощная, стройная фигура выдавала молодость и крепость здоровья.

– Я – П-павлик, – не выдержал молчания Павлик.

– Я знаю, – ответил человек. – Я – Дилерма. Я ждал тебя много лет, почти всю жизнь.

– Зачем?

– Затем, что такие люди, как ты, рождаются раз в столетие.

– Что во мне особенного?

– А ты знаешь, что никто из ныне живущих не смог бы встретиться со мной здесь, на световом перекрестке? Никто просто не способен попасть сюда в принципе.

– А как здесь я?

– Силой мысли. Силой духа. Ты умеешь выходить за грань тела, за грань времени, за грань пространства. Ты можешь опуститься в любого человека, который живет или жил на Земле.

– Это правда. – Павлик смутился, никогда не считая свой дар чем-то особенным. – Но, куда бы я ни попал, я вновь возвращаюсь в свое уродливое тело.

– Да, и за это нужно благодарить Создателя, – улыбнулся Дилерма. – У тебя есть свое тело, свой домик в огромном бестелесном хаосе. Это богатство дается совсем ненадолго, и потом можно тысячелетиями бродить неприкаянным.

Павлик задумался. У него были руки, ноги, глаза, губы. Он мог видеть великое художественное наследие Земли. Полотна разных веков, разных художников. Он мог смотреть на маму. На ее усталое, покрытое нежным пушком лицо, такое родное, такое любимое. Он мог ладонями осязать ее кожу, ее первые морщинки, ее маленькую родинку на виске, ее тонкие пальцы с ноготками в виде детского совочка. Он мог дотрагиваться до нее губами, вдыхать ее запах – теплого супа и пирога с абрикосами. Прозрение случилось неожиданно и снова наполнило грудь счастьем.

– Спасибо, Дилерма, – задохнулся от нахлынувших чувств Павлик. – Я теперь буду любить свое тело. Отныне я не буду роптать. Мне просто хотелось ходить, хотелось, чтобы позвоночник держал мою спину прямо. И я был бы как все.

– О мой дорогой Павлик, – протянул к нему руки шаман и обнял, сомкнув их за лопатками. – К сожалению, тем, кто умеет летать, часто не дают чего-то значимого в жизни. Полет – сам по себе высочайшее дарование. Летающим необязательно ходить. Это мелочи, о которых Создатель забывает, наделяя мозг крыльями.

– Я понял тебя, Дилерма, – обнял его в ответ Павлик, почувствовав могучие мышцы на спине под белой рубашкой. – Я люблю тебя. Я люблю Создателя. Я люблю маму. И больше мне ничего не надо.

В этот момент ощущение сильного тела в объятиях растворилось, Дилерма исчез, оставив перекресток пустым. В глаза продолжал хлестать нестерпимо яркий свет, и Павлик застонал от того, как тот назойлив. От своего же голоса он невольно проснулся, приоткрыл глаза и увидел пронзительный луч, бьющий ему в лицо из окошка палатки.

– Где он? – прошептал Павлик, встретив взглядом мамины глаза. – Дилерма. Куда он делся?

– Здесь никого не было, – покачала головой Вера и расцеловала его в обе щеки. – Ты проспал пятнадцать часов кряду, я уже начала волноваться.

– Мама, мне не надо ходить, – Павлик сел на матрасе и откинул простыню. – Я все понял. Мне не нужно ни от чего лечиться. Зови Багатура. Поедем обратно…

* * *

Вера всполошилась и кинулась к турку. Незнамо как, но он понял, что она ему говорила.

– Мальчык не хотеть лечить. Мальчык спать и видеть сон, – резюмировал он поток ее слов.

– Да, – выдохнула Вера.

– Это гуд. Карачо. Он уже лечить.

Днем им принесли зеленую похлебку в глиняных мисках. Запах был странным, будто крысиный яд смешали с розовым маслом. Но на вкус она оказалась похожей на протертый без соли кабачок. Небольшая порция дала полное насыщение. Мальчик с кроваво-красной сыпью не ел, он смотрел на всех безумными глазами и вздрагивал.

– Что с ним? – спросил Павлик Артема.

– Глюки, бэд-трип, – объяснил белорус.

– Это что, норма?

– Ну не то чтобы норма, но встречается часто.

Павлика зазнобило и одновременно кинуло в жар, он не хотел идти на церемонию и молил Веру:

– Мама, они тут все шизанутые. Это какой-то гипноз, бред, психологическая какофония. Бежим отсюда!

Багатур смотрел на него и улыбался, кивая головой, словно врач, наблюдающий за тем, как действует таблетка. К шести вечера Павлика вместе с другими пациентами завели в круглую малоку и предложили лечь на матрасы, возле которых стояли небольшие тазики.

– Это зачем? – спросил он соседа по несчастью.

– Сюда блевать, – ответил тот по-английски. – А туалет там, направо, за шторой.

Три часа просто лежали, «слушали» джунгли. Затем вошел какой-то мужик, затеплил в центре свечу, поджег пало санто[12] длиной с палец, несколько раз, как священник с кадилом, прошелся вокруг страждущих. От палочки исходил приятный дым, пахнущий мятным апельсином и какими-то травами. Когда дым заполнил все пространство, в молоке появился кто-то в белом. Вместе с ним в груди Павлика запрыгали солнечные зайчики, счастье под ребрами раздулось, как рыба-еж, и заполнило все – от паха до кадыка. Сквозь цитрусово-травянистое марево в свете свечи он увидел широкие штаны, длинную рубашку, рубленый нос, морщины, как треснутый лед, и карие кофейные глаза.

– Дилерма! Ты? – радостно закричал Павлик, готовый вскочить и обнять нового друга.

Шаман кивнул так, будто знал Павлика тысячу лет, и движением кисти показал ему оставаться на матрасе. В другой его руке был сосуд с оранжево-коричневой жидкостью, и он, запев какую-то песню,