Копия Веры - Катя Качур

почесал затылок и принял игру. Описал Борю Ржавого, местного вора, которого они в прошлом году закрыли в тюрьме. Глаза узкие, нос распухший, губы пухлые, усики рваные, неухоженные, асимметрия лица, шрам от виска к щеке. Поля серьезно слушала, потом долго расспрашивала, уточняла, затем взяла карандаш и на альбомном листе штрихами набросала контуры. Жора вздрогнул. Уже сейчас Борю Ржавого смогли бы узнать даже те, кто видел его мельком, один раз. Поленька прорисовала черты, выделила светотени, вывела шрам, стягивающий половину лица, – и Боря Ржавый, как на фотографии в паспорт, явился миру во всей своей красе.

– Потрясающе, – только и смог произнести Жора. – Как это у тебя вышло? У нас программа-то не с первого раза подбирает похожий вариант, и в результате очень условный портрет получается, а ты будто с живого человека рисовала!

– Просто ты рассказал, а у меня этот человек прямо перед глазами прошел, прямо все я увидела на его лице, до каждого прыщика, до каждой оспинки. Сама удивилась.

Обед близился к концу, Полю забирали домой, а Жора показывал рисунок всем подряд.

– Это ж гениально, это ж Боря Ржавый, вор в законе!

Каждый, занятый сам собой, только кивал и улыбался: надо же, умница-девочка! Архип, как всегда, постучал себя в грудь, мол, его гены! И только деда-два, «большой мент» Коля цокнул языком:

– А что? Это редчайший дар! Почему бы не применить его у нас, в органах? Дай-ка ей, Жор, несколько заданий, – он толкнул внука в грудь, – пусть послужит российской полиции. А то, может, и наши гены найдутся!

С той поры Поленька виделась с Жорой гораздо чаще. И не только у гостеприимного деда Коли. Младший оперуполномоченный Георгий Суханов (он взял себе фамилию деда) посещал дом Сидоренко несколько раз в месяц. После его визитов Поля откладывала уроки и принималась, высунув язык, корпеть над листом бумаги, рисуя простым карандашом совершенно неизвестного человека. И этот человек будто позировал ей в воздухе, поворачиваясь то вправо, то влево, давая себя внимательно разглядеть, демонстрируя особенности прищура, морщин на лбу или в уголках рта, ямочки на подбородке и других неназванных подробностей. А потом эти портреты появлялись в телепрограммах, газетах и соцсетях. Как уверяло Жорино начальство, такого эффекта узнаваемости не могла добиться ни одна компьютерная программа. Опережая события, уточним: с просьбами о помощи к Полине Денисовне обращались еще несколько десятилетий. Даже когда нейросети стали оживлять фотографии, картины и статуи, даже когда искусственный интеллект очеловечивал животных, превращал старых людей в младенцев и наоборот, интеллект Поли Сидоренко творил невообразимое: притягивал в пространстве незнакомцев, исследовал их и выдавал пронзительную по своей достоверности картинку, конкурирующую разве что с отражением в зеркале. Великие и непознанные способности хомо сапиенс пока еще держали оборону перед суррогатным разумом.

Глава 20

Перу

Вера Петровна по-прежнему требовала кофе, но со временем стала делать это на английском и китайском. Китайского Павлик не знал, поэтому загуглил русское произношение и понял, что речь о том же кофе с порохом. Состояние матери с годами становилось все хуже. С одной стороны, у нее самопроизвольно появлялись новые знания, с другой – она стремительно дряхлела. Как будто одна сторона мозга накачивалась через неведомый насос информацией, а другая – атрофировалась день за днем. В десять утра она могла сказать что-то на хорошем английском, а в одиннадцать – сидеть на диване, беспомощно уронив голову на грудь. Внешне Вера Петровна тоже сильно изменилась. Умирающая часть мозга стирала признаки интеллекта на лице. Глаза округлились, нос заострился, шея сильно похудела несмотря на то, что аппетит у Веры оставался хорошим, и Павлик не скупился на деликатесы. Волосы поседели, стали жесткими, росли клоками и напоминали собачью шерсть. Павлик с сиделкой пытались закрасить Вере седину, обмотав шею полотенцем и накинув водонепроницаемый фартук. Но мать вырвалась, разметав раствор краски с перекисью по стенам и испачкав полквартиры. Сделать ей хорошую стрижку тоже не получалось. Приглашенного парикмахера Вера Петровна хватала за руки, из-за чего тот поранил ее ножницами и наотрез отказался оказывать услугу, каких бы больших денег это ни стоило. Врач Антон Андреевич просил Павлика постоянно делать фотографии матери на телефон, чтобы визуально контролировать изменения. Поначалу Павлик слушался, но однажды увидел в галерее милую женщину, которая кадр за кадром превращалась в безумную старуху, и психанув, расплакавшись, как ребенок, удалил все снимки начисто.

Как-то утром, выпив разрешенную чашку кофе, Вера Петровна попросила по-китайски лист бумаги и что-то черное. Она повторила просьбу несколько раз, и, записав в «Гугле» фрагмент речи, Павлик наконец расшифровал ее слова. Посадил маму за стол, выдал лист для акварели и простой карандаш. Вера привычными движениями (которых, к слову, никогда не имела) накидала абрис незнакомого мужского лица, затем прорисовала узкие глаза, нос, сломанный, как у боксера, помятые, опять же боксерские уши, тонкие губы, рассеченные трещиной у левого края, и полуулыбку, в которой можно было различить передний сколотый зуб. Павлик все это время смотрел не отрываясь. Мама никогда не умела рисовать. Даже лошадь или собаку она изображала в виде двух овалов – голова и туловище, из которых торчали уши и лапы соответственно. Здесь же Павлик увидел блестяще прорисованный, тонко схваченный портрет некрасивого мужчины с азиатскими корнями. Вера Петровна, не замечая сына, заштриховала тени у носа и на подбородке, а затем ластиком, что крепился к обратной стороне карандаша, стерла маленькие капельки в зрачке, сформировала отражение света – и глаза незнакомца ожили, вспыхнув агрессией.

– Мама, это блестяще! – только и сказал Павлик. – Но как? Откуда? Кто водил твоей рукой, и кто этот человек на бумаге, наконец?

Ответа не последовало. На следующий день Павлик принес портрет Антону Андреевичу.

– У вас круто получаются лица, – констатировал психиатр.

– Это не у меня, – ответил Павлик. – Это нарисовала мама, не умеющая рисовать.

Антон Андреевич долго всматривался в лицо Павлика, будто пытался найти намек, в чем лукавство и почему его дурят на протяжении вот уже стольких лет.

– Я понимаю, вы мне сейчас не верите, – продолжил Павлик, – но я был так поражен, что не догадался снять на камеру весь процесс. Я как будто смотрел ролик в соцсетях.

– …в соцсетях, – эхом повторил психиатр. – Подождите… да я ведь видел уже это лицо сегодня. – Он кликнул в компьютере на сине-белую иконку «ВКонтакте» и что-то вбил в поисковик. – Смотрите! Подойдите сюда!

Павлик обошел стол врача и вперился в монитор. На весь экран красовался черно-белый портрет того самого мужика, которого нарисовала мама. Внизу на темном фоне импульсом маячила надпись: «Внимание! Разыскивается опасный преступник!