Копия Веры - Катя Качур

– Какое отношение этот Агат Назырбаев имеет к моей матери? – прошептал Павлик.

– Думаю, никакого, – закрыл картинку Антон Андреевич. – Но этого человека рисовал тот, чью жизнь частично проживает Вера Петровна.

– Вы сейчас говорите как врач? У вас есть научные обоснования? – спросил обескураженный Павлик.

– Павел, вашу мать! – взревел психиатр. – Да как врач я могу сказать вам лишь одно: того, что мы с вами наблюдаем, никогда не было, никогда не будет и не может быть в принципе! Но что-то же мы с вами наблюдаем, голубчик? Что же, на хрен, происходит с Верой Петровной??? И не задавайте мне вопросов, на которые нет научных ответов!

Павлик свел брови к переносице, отчего шрам на его лбу стал ярче, и внимательно посмотрел на врача. Потом пожал ему руку гораздо крепче, чем делал это обычно, и вышел из кабинета. На дворе стоял июль, нежаркий, по-городскому комфортный. Цокая тростью, он подошел к лавочке на Петровском бульваре, спросил у целующейся на краю парочки разрешения и сел, широко расставив ноги. Он мучительно думал о смысле фразы, произнесенной психиатром.

* * *

Мощный дуб над головой шелестел листвой, вокруг ломаными линиями крестила пространство муха, напротив стояла толстая мороженщица перед небольшим передвижным лотком. От отсутствия клиентов она пристально смотрела на Павлика, и даже подмигнула ему, но тот не воспринял это на свой счет. Он оперся на спинку лавки и было запрокинул голову назад, как она крикнула:

– Молодой человек! Мороженого не хотите? Я поднесу, вижу, вы устали.

Павлик посмотрел на парочку, уверенный в том, что рядом с ним сидят гораздо более молодые люди, но те так отчаянно сосались, что не обращали внимания вообще ни на кого.

– Это я вам, вам, – подтвердила продавщица. – Какое принести?

– Со смородиной есть? – крикнул в ответ Павлик.

– Есть! Эскимо и в стаканчиках, пломбир.

– Мне смородиновый пломбир, – улыбнулся Павлик.

Она обернула салфеткой вафельный стаканчик, закрыла лоток на ключ и подошла к Павлику. Он протянул ей карту, сославшись на отсутствие наличных.

– Вы что, мне доверяете? – удивилась толстая тетка.

– Доверяю, – сказал Павлик. – Можете за мой счет взять себе тоже. Какое вы любите?

– Правда? Такое же, как вы, со смородиной. Они туда прям ягод напихали – не пожалели. Но я уже видеть его не могу. А вы такой красивый… – она просияла, в пухлых щеках образовались две круглые ямочки.

– Если бы вы знали, каким уродом считали меня ребята в детстве. – Павлик смущенно улыбнулся, показывая в ответ ямочки-насечки.

– Да быть не может, – ахнула мороженщица. – Я на красивых мужиков падкая. Со стороны их вижу…

– А я был инвалидом-колясочником, бессильным, беспомощным… Да и сейчас, если видите, с палочкой хожу…

– Это только усиливает ваш шарм… – она приложила свою круглую ладошку к его щеке, но тут же застеснялась и убрала руку под фартук. – А как же вы с коляски встали?

– Да вот случилось одно чудо. – Павлик лизнул сливочную плоть пломбира, замычал от удовольствия и прикрыл глаза. – Можно я подремлю?

– Да дремлите, конечно, не буду вам мешать!

Продавщица сходила к лотку, приложила его карту к терминалу, а вернувшись, застала «красивого мужчину» беззвучно спящим с запрокинутой назад головой. Она опустила карту в нагрудный карман его рубашки и для гарантии застегнула пуговицу. Павлик был не здесь, не на Петровском бульваре, не в Москве, не в России, не на планете Земля. Он был на каком-то одном из миллионных перекрестков Вселенной, где каждый раз его поджидал Дилерма. Дату и место встречи Дилерма назначал сам. И Павлик, оказывавшийся, как правило, в гуще людей, на центральных улицах, иногда за рулем, немедленно парковался, искал ближайшую лавочку – свободную, занятую – без разницы – садился и запрокидывал голову назад. Секунда – и он был уже с чудотворцем, однажды вернувшим его к нормальной жизни.

* * *

С Дилермой Павлик познакомился, когда ему было девятнадцать. Он уже ненадолго вставал с коляски, мог сделать несколько шагов, но проходили пять минут – и Павлик терял сознание от резкой боли в спине. Под руководством Вени Чумакова Мустакас-младший годами делал лечебную гимнастику, «качал» руки и ноги в первых открывшихся тренажерных залах столицы, наработал отличные бицепсы и трицепсы, бедренные и икроножные мышцы, сидя в упоре поднимал свою коляску на вытянутых руках, но управлять позвоночником оказался не в силах. Конечно, он уже жил без корсета, но без чертова сиденья, что поддерживало его спину, и чертовых же колес справиться не мог. С пятого класса Павлика определили в специальный интернат для инвалидов-колясочников. К счастью, там были ребята с таким же высоким интеллектом, как у него, просто перенесшие травму, поэтому школьная программа велась на приличном уровне. Вера приезжала к нему каждый день после работы, благо ее пускали, привозила что-то вкусненькое, подолгу сидела на коленях перед коляской и целовала сыну руки. По выходным Веня забирал его в мастерскую, и Павлик, словно человек, которого десять минут топили в ведре, выныривал и не мог надышаться воздухом родного мира: раздувал ноздри, как бык, хищно втягивая запахи красок, терпентина, олифы и Вениного убойного пота. И конечно, писал, писал, писал. Как Веня ни уговаривал его работать с натурой, но писал Павлик копии великих мастеров, пригвожденный к этой идее словами отца Архипа: «Ты – недочеловек, поэтому твой удел – копировать других».

Начались девяностые, потихоньку стали открываться границы. В Израиль, Америку, Германию рванулась из России четвертая волна эмиграции. Веня Чумаков уезжать не собирался, но моментально влился в первый заграничный туризм, побывав на Кипре, в Турции, Египте и Таиланде. Везде справлялся о местных способах лечения позвоночника. Возил с собой рентгеновские снимки Павлика, добивался встреч с местными светилами. В Турции один профессор сказал ему, что традиционная медицина пока не обладает ресурсами, чтобы вылечить парня, а вот ко всяким колдунам, ведунам, целителям поездить можно, чем черт не шутит. Оговорился, что сам возил племянника в перуанские джунгли, на какие-то шаманские обряды. У племянника была астма, прошла, как рукой сняло. Правда, началась шизофрения. Последний диагноз Веню Чумакова не испугал, и он дотошно начал расспрашивать, куда, на чем, как доехать. Профессор сказал, мол, есть тут местный товарищ, зовут Багатур, надежный, возит людей к шаманам, но вылет из Стамбула. Цена оказалась баснословной, однако Веня пообещал раздобыть денег и вернуться. Как только он приехал домой, забежал в гости к Вере и сообщил:

– Повезешь Павлика на западное побережье Южной Америки, в джунгли на лечение.

– Ополоумел, Вень? – вскинулась Вера, подливая ему борща после нерусских харчей. – Я дальше Ленинградской области не была.

– А придется. – Веня хлюпал